История одного города. Господа Головлевы. Сказки - Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
Больной отвернулся и тяжело вздыхал.
– Не сделал? ну и тем лучше, мой друг! По закону – оно даже справедливее. Ведь не чужим, а своим же присным достанется. Я вот на чтó уж хил – одной ногой в могиле стою! а все-таки думаю: зачем же мне распоряжение делать, коль скоро закон за меня распорядиться может. И ведь как это хорошо, голубчик! Ни свары, ни зависти, ни кляуз… закон!
Это было ужасно. Павлу Владимирычу почудилось, что он заживо уложен в гроб, что он лежит словно скованный, в летаргическом сне, не может ни одним членом пошевельнуть и выслушивает, как кровопивец ругается над телом его.
– Уйди… ради Христа… уйди! – начал он наконец молить своего мучителя.
– Ну-ну-ну! успокойся! уйду! Знаю, что ты меня не любишь… стыдно, мой друг, очень стыдно родного брата не любить! Вот я так тебя люблю! И детям всегда говорю: хоть брат Павел и виноват передо мной, а я его все-таки люблю! Так ты, значит, не делал распоряжений – и прекрасно, мой друг! Бывает, впрочем, иногда, что и при жизни капитал растащат, особенно кто без родных, один… ну да уж я поприсмотрю… А? что? надоел я тебе? Ну-ну, так и быть, уйду! Дай только Богу помолюсь!
Он встал, сложил ладони и наскоро пошептал:
– Прощай, друг! не беспокойся! Почивай себе хорошохонько, – может, и даст Бог! А мы с маменькой потолкуем да поговорим – может быть, что и попридумаем! Я, брат, постненького себе к обеду изготовить просил… рыбки солененькой, да грибков, да капустки – так ты уж меня извини! Что? или опять надоел? Ах, брат, брат!.. ну-ну, уйду, уйду! Главное, мой друг, не тревожься, не волнуй себя – спи себе да почивай! Хрр… хрр… – шутливо поддразнил он в заключение, решаясь наконец уйти.
– Кровопивец! – раздалось ему вслед таким пронзительным криком, что даже он почувствовал, что его словно обожгло.
* * *
Покуда Порфирий Владимирыч растабарывает на антресолях, внизу бабушка Арина Петровна собрала вокруг себя молодежь (не без цели что-нибудь выведать) и беседует с нею.
– Ну, ты как? – обращается она к старшему внучку, Петеньке.
– Ничего, бабушка, вот на будущий год в офицеры выйду.
– Выйдешь ли? который уж ты год обещаешь! Экзамены, что ли, у вас трудные – бог тебя знает!
– Он, бабушка, на последних экзаменах из «Начатков»[111] срезался. Батюшка спрашивает: что есть Бог? Он: Бог есть Дух… и есть Дух… и Святому Духу…
– Ах, бедный ты, бедный! как же это ты так? Вот они, сироты, – и то, чай, знают!
– Еще бы! Бог есть Дух невидимый… – спешит блеснуть своими познаниями Аннинька.
– Его же никто же не виде нигде же, – перебивает Любинька.
– Всеведущий, всеблагий, всемогущий, вездесущий, – продолжает Аннинька.
– Камо пойду от Духа Твоего и от лица Твоего камо бежу? аще взыду на небо – тамо еси, аще сниду во ад – тамо еси…
– Вот и ты бы так отвечал – с эполетами теперь был бы. А ты, Володя, что с собой думаешь?
Володя багровеет и молчит.
– Тоже, видно: «и Святому Духу»! Ах, детки, детки! На вид какие вы шустрые, а никак науку преодолеть не можете. И добро бы отец у вас баловник был… что, как он теперь с вами?
– Все то же, бабушка.
– Колотит? А я ведь слышала, что он перестал драться-то?
– Меньше, а все-таки… А главное, надоедает уж очень.
– Этого я что-то уж и не понимаю. Как это отец надоедать может?
– Очень, бабушка, надоедает. Ни уйти без спросу нельзя, ни взять что-нибудь… совсем подлость!
– А вы бы спрашивались! язык-то, чай, не отвалится!
– Нет уж. С ним только заговори, он потом и не отвяжется. Постой да погоди, потихоньку да полегоньку… уж очень, бабушка, скучно он разговаривает!
– Он, бабушка, за нами у дверей подслушивает. Только на днях его Петенька и накрыл…
– Ах вы, проказники! Что ж он?
– Ничего. Я ему говорю: это не дело, папенька, у дверей подслушивать; пожалуй, недолго и нос вам расквасить! А он: ну-ну! ничего, ничего! я, брат, яко тать в нощи!
– Он, бабушка, на днях яблоко в саду поднял да к себе в шкапик и положил, а я взял да и съел. Так он потом искал его, искал, всех людей к допросу требовал…
– Что это! скуп, что ли, он очень сделался?
– Нет, и не скуп, а так как-то… пустяками все занимается. Бумажки прячет, паданцев ищет…
– Он всякое утро проскомидию у себя в кабинете служит, а потом нам по кусочку просвиры дает… черствой-пречерствой! Только мы однажды с ним штуку сделали: подсмотрели, где у него просвиры лежат, надрезали в просвире дно, вынули мякиш да чухонского масла и положили!..
– Однако ж, вы тоже… головорезы!
– Нет, вы представьте на другой день его удивленье! Просвира, да еще с маслом!
– Чай, на порядках досталось вам!
– Ничего… Только целый день плевался и все словно про себя говорил: шельмы! Ну, мы, разумеется, на свой счет не приняли. А ведь он, бабушка, вас боится!
– Чего меня бояться… не пугало, чай!
– Боится – это верно; думает, что вы проклянете его. Он этих проклятиев – страх как трусит!
Арина Петровна задумывается. Сначала ей приходит на мысль: что, ежели и в самом деле… прокляну? Так-таки возьму да и прокляну… прроклиннаю!! Потом на смену этой мысли поступает другой, более насущный вопрос: что-то Иудушка? какие-то проделки он там, наверху, проделывает? так, чай, и извивается! Наконец ее осеняет счастливая мысль.
– Володя, – говорит она, – ты, голубчик, легонький! сходил бы потихоньку да подслушал бы, что у них там?
– С удовольствием, бабушка.
Володенька на цыпочках направляется к дверям и исчезает в них.
– Как это вы к нам сегодня надумали? – начинает Арина Петровна допрашивать Петеньку.
– Мы, бабушка, давно собирались, а сегодня Улитушка прислала с нарочным[112] сказать, что доктор был и что не нынче, так завтра дядя непременно умереть должен.
– Ну а насчет наследства… был у вас разговор?
– Мы, бабушка, целый день всё об наследствах говорим. Он все рассказывает, как прежде, еще до дедушки было… даже Горюшкино, бабушка, помнит. Вот, говорит, кабы у тетеньки Варвары Михайловны детей не было – нам бы Горюшкино-то принадлежало! И дети-то, говорит, бог знает от кого – ну, да не нам других судить! У ближнего сучок в глазу видим, а у себя и бревна не замечаем… так-то, брат!
– Ишь ведь какой! Замужем, чай, тетенька-то была; коли что и было – все муж прикрыл!
– Право, бабушка! И всякий раз, как мы мимо Горюшкина едем, всякий-то раз он эту историю поднимает! И бабушка Наталья Владимировна, говорит, из Горюшкина взята была – по всем бы правам
