«О доблестях, о подвигах, о славе…» На перекрестке открытых вопросов - Евгений Александрович Ямбург

Первый могильщик: Да именно так, что лишился рассудка.

Гамлет: На какой почве?

Первый могильщик: На датской, на датской. Я здесь могильщиком с молодых годов…

Шекспир В. Гамлет. Акт V, сцена 1

В сентябре 1951 года я очутился в подвальной одиночке внутренней тюрьмы на Малой Лубянке.

Камера от тумбочки до двери была длиной в три с половиной шага, чуть длиннее кровати, рядом с которой эта тумбочка стояла. До потолка при своем невысоком росте я доставал согнутой в локте рукой. Усевшись на кровать и прислонясь спиной к стене, нельзя было даже как следует разогнуть ног: они упирались в противоположную стенку.

В дверь была врезана кормушка – четырехугольник на петлях с нижней стороны. Кормушка запиралась снаружи, и охранники ее откидывали для выдачи пищи, вызовов к следователю и дисциплинарных замечаний.

Окон в этом аккуратном каменном ящике не было вовсе; вялый, неживой тюремный воздух втекал из коридора через зарешеченное с двух сторон квадратное оконце над обитой железом дверью. Между решетками горела лампочка, которую я прозвал «недреманным оком» или «лампочкой Ильича». «Око» приглядывалось ко мне ровным, желтым светом, и свет этот, наполнявший камеру день и ночь, был мерзок, как пожелтевшая и тухлая застойная вода.

Охранники двигались по коридору, тоже затопленному этим светом, бесшумно, как рыбы. Они старались подобраться к двери тихо, неожиданно лязгнуть глазком, как затвором, чтобы поймать добычу на чем-нибудь недозволенном, – на попытке сидя уснуть после ночного допроса, или просто прислониться спиной к стене, или даже сыграть с самим собою в шашки на картонке из-под сигарет, расчерченной горелой спичкой (крохотные «шашки» можно было сделать из того же материала).

Охранники и говорили как-то по-рыбьи, открывая рот, но совсем без голоса, одними движеньями губ и хриплым горловым шепотом:

– На «А»!

– Айхенвальд! – тоже шепотом, но сдавленным, непрофессиональным откликался я.

– Имя-отчество!

– Юрий Александрович!

– Год рожденья!

– Тысяча девятьсот двадцать восьмой!

– Без вещей, быстро! – харкал шепот.

Обыкновенно это значило, что поведут на допрос.

Тишину по всей длине дня размечали хриплые шепотки, лязг глазков, скрип кормушек, звон ложек и мисок при раздаче пищи.

Авторы этой тюремной лубянской симфонии в середине тридцатых годов угодили сюда же, а потом их могилы поросли чертополохом. Но скорее всего и чертополоха не было, а просто после сожжения высыпали пепел на свалку. Впрочем, если кого и добивали в этой внутренней тюрьме, то еще этажом ниже. Был такой этаж. Оттуда ко мне в камеру во время поверки, когда дверь открыли, вдруг шмыгнул крысенок. Я вовсе не страдал от одиночества и не захотел с ним подружиться. Поэтому я кинулся на него стучать в обитую железом дверь.

Толстая баба, тюремный сержант с ватной мордой, – пояс на ней сидел, как на бочке обруч, – уверенно ответила:

– Не должно быть крысы.

Но дала мне швабру пошуровать под кроватью и чуть приоткрыла дверь. Тут крысенок и выскользнул в коридор, а оттуда к себе.

Ведь не могло быть так, чтобы могучее Министерство Государственной Безопасности не сумело справиться с крысами в собственном доме.

Стало быть, имелось у крыс в этом доме свое место и свое назначение.

Вот только чем их там кормили?

И откуда брались сами эти надзиратели – и крепкие мужики в начищенных сапогах, и дородные, медлительные, злые бабы в погонах, оплывающих по круглым плечам?

Среди вертухаев были особенно вредные, были никакие, но все они, оставаясь разными, как листья на дереве, в то же время казались мне похожими, как голенища их же сапог. Хотя именно голенища были у них разные. Пожилой, низенький старшина, например, носил сапоги по-кавалерийски, с голенищами, натянутыми до самых колен, во всю длину гладкими и начищенными. Наоборот, вертухай по прозвищу Гамлет носил сапоги по-деревенски лихо, частой, густой гармошкой.

Но мне-то какая ото всего этого была разница?

Гамлетом я прозвал вертухая в сапогах гармошкой за то, что лоб у него был высокий, щеки впалые, нос с горбинкой, а рот горестно сжат.

По большей части вертухайские физиономии были вылеплены словно из прокисшего теста, а у этого в лице были живость, характер.

Вертухай Гамлет был большой сволочью.

Однажды он заметил, что я хожу по камере и шевелю губами. Это я читал очередную лекцию по истории русской поэзии – одну из тех, что помешали мне впоследствии принимать законопослушную науку всерьез.

Камера моя была полна табачным дымом, оттого что в ходе лекции я курил: моя аудитория не возражала против этого. Зато кубатура камеры была такова, что после нескольких сигарет воздух из коридора ко мне уже не попадал. В коридор же из камеры валили, наверное, клубы дыма.

– Чего бормочешь? – прошипел Гамлет, открыв кормушку.

– Ничего, начальник, – ответил я, пожав плечами.

Гамлет захлопнул кормушку, а я принялся за свое. Теперь я шевелил губами, делая три шага спиной к глазку, а когда делал три шага глазку навстречу, говорил только мысленно.

Однако Гамлет мне в отместку вдруг захлопнул «форточку», внешнюю дверку моего решетчатого окошечка. Мы с «недреманным оком» остались утопать в дыму. Так мне и пришлось плавать в плотном синеватом облаке, пока не отворил «форточки» кто-то из новой смены.

Как-то уже после раздачи хлеба и кипятка, окрашенного чем-то загадочным в коричневый цвет, вдруг звякнул у кормушки засов (значит, на допрос!); она скрипнула, открываясь (сейчас прошипят: «На „А“»!); наконец открылась, и на ней появилась хлебная пайка – горбушка с куском, приколотым сверху щепочкой.

– Мне уже давали, – прошептал я.

– Бери, бери быстрей! – выдохнул шепотом, но совсем по-человечески охранник. Я схватил лишнюю, неположенную пайку, и кормушка захлопнулась.

Я в то время еще не настолько оголодал, чтобы схватить пайку сразу: тут ведь могло случиться недоразумение, а ниже моего достоинства было попадаться на обмане перед этой откормленной безликой нелюдью, которой другого дела на свете не нашлось, кроме как стеречь «несчастных по темницам».

Но после слов охранника сомнений не оставалось. Да и сунул-то он мне эту пайку воровато, тишком, понимая, что поступает против службы.

Этот сержант, впрочем, был помоложе других, и его румянец, в свете негасимых желтых огней казавшийся коричневым, еще не расплылся в мутную желтизну, как у других его здешних однополчан.

<…>

Моя