«О доблестях, о подвигах, о славе…» На перекрестке открытых вопросов - Евгений Александрович Ямбург

Подруга Женя сказала что-то мучительно неопределенное, вроде:

– Я попробую. Я не знаю…

И ушла в кабинет мужа. Тот был дома, отдыхал после обеда. Ежов вышел в махровом халате до пят. С Лялей он не поздоровался. Неподвижный, как маленький монумент самому себе (Ежов был невелик ростом), он застыл хмуро и молча. К ногам монумента тетя Ляля сложила все свои неистребимые беды. Монумент выслушал, молча повернулся и ушел.

– Я сделала все что могла, – сказала Женя Ежова. – Ты представить себе не можешь, до чего Николай изменился.

На следующий день за несколько часов до отправления поезда, когда вся семья сидела на связанных за ночь узлах (купить чемоданы денег не было), в квартиру явились те же аккуратно причесанные молодые люди со значками ГТО на шевиотовых пиджаках, забрали у тети Ляли билеты, вернули паспорт (под расписку) и, вежливо простясь, ушли.

Жен, сосланных в Астрахань, всех потом арестовали, детей распихали по детским домам, а Ляля со своей семьей кое-как победовала в Москве до самого 1954 года, когда о семье Брейтманов неожиданно вспомнил Анастас Микоян: он знал эту семью еще по Баку.

Микоян, в отличие от Ежова, не молчал, а расспрашивал. Ляля, со своей стороны, хоть Микоян и был одним из вождей всемогущей партии, не просила его воскрешать умерших. Она попросила о работе для себя и о том, чтобы сестру вернули из ссылки.

– Не всё сразу, – ответил, кажется, Микоян и определил Лялю в старшие научные сотрудники подведомственного ему института. Потом и Лялина сестра вместе с другими такими же вернулась из ссылки в Москву.

Говорят, так Микоян помог многим: ничем не рискуя, ничего вразрез с государственно общепринятым не решая, – но все-таки помог. Но я и пишу тут не о подвигах добра, а только о каплях.

Ведь не из естествоиспытательской любознательности велел этот вождь сталинской поры отыскать раздавленную, растоптанную – в частности, им же самим в числе прочих – семью.

Точно так же среди миллионов людей, уничтоженных простоватым любителем Есенина Николаем Ежовым, одна спасенная душа еще не была поступком – так, движением мизинца. Но опять-таки: не корысть и не властолюбие заставили Ежова помочь женщине, которую он обязан был погубить. Женя Ежова, наверно, потому и вызвала его самого, скорее всего, даже и не сказав ему ничего предварительно, что инстинктом знала: чувство неловкости, импульс жалости у грубого и властного человека может вызвать (если еще может!) лишь само чужое страдание, его плоть, его вид – а не слова о нем. И когда двое были лицом к лицу – не в следственном кабинете, не в присутствии ежовских подчиненных, а дома, где только жена и некуда укрыться от собственной жестокости, – тогда и случилась с железным человеком промашка: даже если Ежов не хотел смотреть Ляле в лицо, все равно он чувствовал силу молящих глаз – и не выдержал этого давления мольбы.

Айхенвальд Ю. А. Дон Кихот на русской почве // Вегетарианская эпоха: сб. / гл. ред. Е. Ямбург. М.: Независимое издательство ПИК, 2003. (Антология выстаивания и преображения). С. 37–45

Капля добра может создать прецедент; бывает и так, что человек, подчиняясь порыву сердечному, упорствует, стоит потом на своем, коснеет, так сказать, в добре, даже когда это совершенно не вовремя, не к месту, не по делу.

Тогда говорят о человеке, что он донкихотствует.

Это случается куда реже, чем капли добра, остающиеся нередко для человека просто случайностью. Белинский напрасно утверждал, что каждый человек немножечко Дон Кихот. Увы, далеко не каждый.

Человеческая свобода состоит не в том, чтобы выбрать поступок, а прежде всего в том, чтобы выбрать действительность.

И властолюбивый прагматик выбирает свою действительность, где главные составляющие – интрига, сговор, удар; властолюбец убежден, что сила солому ломит, и хочет всегда быть силой.

Интеллигент-скептик старается поставить свою действительность на прочную основу. Безнадежность его не устраивает. Его реальность определяется закономерностями природы или истории, которые он пытается открыть или, как теперь говорят, не «открыть», а «смоделировать». В рассуждениях о чем бы то ни было он склонен использовать самоновейшие фундаментальные научные понятия. На сегодня это – «информация», «энтропия», «системность». Бог, даже если он и есть в этой реальности, далек от домашнего очага. Мир устраивается – и устроится! – умно и технократично. Разумеется, о рае на земле не стоит говорить, но сносно, по-человечески, люди, может быть, и сумеют существовать.

Есть еще и кихотическая реальность: современный мир – это прежде всего мучительное сплетение добра и зла. В этом мире нужно уметь решиться на свой собственный поступок ради отдельного человека или благородной человеческой идеи. Поступаться собой и помогать другим – вот что важно в этой действительности. Ни сила сильных, ни знание законов природы не спасут, как уже не спасали, всё увеличивающееся население земли от всё увеличивающихся по катастрофичности войн и социальных неурядиц.

Это реальность кихотическая, ибо наши понятия о последствиях добрых и злых несовершенны, а наша преображающая способность недостаточна. Люди, живущие в этой действительности, как правило, не могут убедительно обосновать своих действий. С прагматиками, верными науке, они вступают в неразрешимый спор, а железнорукие властолюбцы всех политических лагерей их убивают.

Это – вечные отщепенцы, бессильные сплотить мир, сделать свою реальность всеобщей, и потому не нужные никому.

Тем не менее без их действительности обойтись невозможно: они совестливы, а совесть – это не просто интуиция нравственного самосохранения, это – пока все еще незадачливый – зодчий будущего.

Из этой действительности, а не из реальности интеллигента-скептика, не говоря о мире властолюбца, являются праведники, ибо действительность Дон Кихота – это действительность сострадания и милосердия.

Но чем чаще и чем сознательнее человек существует в состоянии сострадательности, внимательности, такта, в состоянии, когда он мгновенно ставит себя на место другого и выбирает образ действий, учитывая этот опыт, – тем вероятнее, что даже в припадке гнева он, в силу инерционного воздействия этого желательного и привычного состояния интеллигентности, сумеет усовестить себе подобного, не прибегая к расправе.

Кихотизм – форма праведничества, без которого мир не устоит против собственной термоядерной мощи (выделено мной. – Е. А. Ямбург).

В представлении многих действительность сейчас такова, что почти невозможно на что-нибудь надеяться. Существуя внутри такой действительности, впасть в уныние, упасть духом – более чем естественно. Несомненный выход вверх из этого падения – «высокий