Грег Айлс - Смерть как сон

Пока я могла двигать только глазами. Я скользнула взглядом от стеклянной крыши на стеклянную стену и ниже. В метре от пола стекло заканчивалось и упиралось в кирпичную кладку. Так-так… Я нахожусь в оранжерее. Или в теплице. Странно обнаружить в таком помещении ванну… За стеклянной стеной высятся деревья и тропические растения, а за ними – снова кирпич. Какой-то кошмарный сон…

Я почти уверилась в том, что все это мне чудится, когда вдруг услышала звук приближающихся шагов.

– Ну что ж, приветствую, – раздался мужской голос. – Если холодно, добавьте горячей воды.

Знакомый голос… Где я могла его слышать? В интонации есть что-то от Фрэнка Смита, но тембр гораздо ниже. Напрягшись до дрожи в коленях, я смогла чуть повернуть голову… и тут же пожалела об этом. Зрелище, открывшееся мне, было настолько странным и диким, что я едва поверила своим глазам.

Роджер Уитон стоял, наполовину скрытый мольбертом. В руке, затянутой в белую перчатку, он держал длинную кисть, быстро и уверенно порхающую над холстом, увидеть который я не имела шанса. На нем была лишь белая набедренная повязка. Точно в такой Христос изображен на всех картинах эпохи Возрождения, посвященных распятию и снятию с креста. Уитон был атлетически сложен. Для своих пятидесяти восьми он неплохо выглядел. Впечатление портили лишь темные синяки под ребрами. Мне приходилось видывать нечто подобное в Африке у умирающих от пневмонии несчастных, которые выплевывали вместе с кашлем куски собственных легких.

Я открыла рот, но с губ моих сорвался лишь нечленораздельный хрип. Дождавшись, пока скопится достаточно слюны, я сглотнула и наконец сумела выговорить:

– Где я?..

В каком-то смысле я задала риторический вопрос. Я и так уже поняла, что нахожусь в том самом месте, где до меня побывали одиннадцать похищенных в Новом Орлеане женщин. Точнее, двенадцать, если считать Талию. Я в том самом доме, который безуспешно пытаются отыскать люди из ФБР и полиции. А еще я поняла, что стала одной из «спящих»…

– Пошевелиться можете?

Я не ответила. Тогда Уитон подошел к ванне и крутанул вентиль с выдавленной на бронзе буквой «Г». Озноб отступил примерно через минуту. Горячая вода омыла живот и бедра, и мне стало почти хорошо. От поверхности начал подниматься легкий пар. Уитон тем временем вернулся за мольберт.

– Где я?

– А вы как думаете? – Он на секунду отвел глаза от своей картины и внимательно взглянул на меня. Всего лишь на секунду.

– В доме маньяка, – пробормотала я, еще не вполне владея голосом.

Уитон сделал вид, что не расслышал.

– Талия мертва?

– В физическом смысле? Нет.

Холодок страха вторгся в тепло, окутавшее мое тело.

– Что вы имеете в виду? Она в коме?

– До конца своих дней.

– Что?!

– Взгляните на нее повнимательнее.

Страх, проснувшийся во мне пару минут назад, когда я увидела Уитона за мольбертом, превратился в настоящий животный ужас… И все-таки я заставила себя поднять глаза на Талию. Вода, доходившая до ее грудей, чуть колыхала их и делала более живыми, чем она сама. Я не увидела на ее теле каких-то бросающихся в глаза ран или порезов. Одна рука была погружена в воду, другая свободно лежала на ободке ванны. Вот оно что… Меня снова начало трясти.

Белый венозный катетер был введен в ее левую руку у запястья и закреплен на нем скотчем. От катетера к высокому алюминиевому штативу с капельницей вела длинная трубка. Сама капельница была пуста, вакуумный пластиковый пакет сморщился.

– Что вы ей капаете? – спросила я, безуспешно пытаясь сдержать в голосе дрожь.

Уитон замер перед мольбертом, но вовсе не мой вопрос был этому причиной. Потом кисть вновь запорхала над холстом.

– Инсулин, – буднично ответил он.

Я зажмурилась. Воспоминание о разговоре с Фрэнком Смитом мгновенно нахлынуло на меня. Уитон уговаривал его помочь ему уйти из жизни, поскольку не был уверен, что инсулин обеспечит стопроцентную смерть…

– Не переживайте, ей не больно, – добавил Уитон, не глядя на меня.

Я попыталась выключить кран с горячей водой, но рука не повиновалась.

– Что со мной?

Уитон не ответил, поглощенный работой. Я непроизвольно опустила глаза на свою левую руку. Казалось, на это ушла целая вечность. Трубка с катетером. Совсем такая же, как у Талии. Я попыталась выдернуть ее, но, разумеется, не сумела. Рука лишь слабо дернулась, и штатив на колесиках ударился о край ванны.

Уитон наконец обратил на меня внимание. Во взгляде его читалась легкая досада.

– Вы получаете препарат, обеспечивающий мышечную релаксацию. Но все это легко изменить. Поэтому прошу вас – не дергайтесь.

Валиум? Старший брат моего любимого ксанакса.

– Откровенно говоря, я не рассчитывал, что вы так быстро придете в себя.

Уитон вновь потерял ко мне интерес. Он вдруг выпрямился, повернувшись в сторону от ванны. Я проследила за его взглядом и увидела зеркало. Огромное, в человеческий рост. Оно было втиснуто в проем между ванной и стеной. Таких монстров устанавливают в бальных классах… Стало быть, Уитон рисует не только нас с Талией, но и себя самого…

– Что за картину вы пишете?

– Венец творения. Я уже дал ей название – «Апофеоз».

– Я думала, венцом творения вы считаете свою «поляну» – последнее, что я запомнила перед тем, как отключилась.

Он иронично хмыкнул.

– Помилуйте, это был не мой венец творения, а его!

Я почему-то вспомнила абстрактные изображения человеческих фигур, выведенные на полу галереи и накрытые парусиной. «Нет, все это нарисовал не я. А тот, кто нарисовал, уже не жилец». Вот что сказал Уитон, переступая через бездыханное тело агента ФБР, которого сразил разрядом электрошокера.

– Это моя последняя, – произнес он.

– Что значит последняя? – переспросила я машинально.

Он ответил мне усмешкой, которую трудно… да нет, просто невозможно было бы вообразить на лице прежнего Роджера Уитона.

– Вы поняли, что я имел в виду.

– Последняя «Спящая женщина»?

– Именно. Но она будет не похожа на остальные работы серии.

– Потому что вы изобразите на ней и себя самого?

– Не только поэтому.

– А где ваши очки? – вдруг спросила я первое, что пришло в голову.

– Какие очки?

– Как какие? Ваши… бифокальные…

– Они были не мои.

– А чьи?

Он глянул на меня, как на умалишенную. Затем медленно разжал губы и тоном терпеливого учителя, объясняющего прописные истины нерадивому малышу, произнес:

– Очки принадлежали Роджеру. Слабаку Роджеру. Гомосексуалисту.

Тошнота мгновенно подступила к горлу. Боже правый… Аналитики ФБР месяцами ломали голову над разгадкой личности преступника, а я, обыкновенный фотограф, ткнула пальцем в небо и… попала.

Синдром раздвоения личности… Грубое нарушение психики… Вызванное потрясением от перенесенного в детстве сексуального насилия… Я сразу вспомнила популярную лекцию, прочитанную мне, Джону, Бакстеру и Боулсу снисходительным доктором Ленцем. Вспомнила «доктора Джекилла и мистера Хайда», на которых Ленц просил не опираться… Добро пожаловать в самый страшный из кошмаров, мисс Джордан Гласс.

– Если вы не Роджер Уитон, – осторожно проговорила я, – кто же тогда?

– У меня нет имени.

– Но ведь вы должны как-то себя идентифицировать…

Опять эта ироничная усмешка.

– В детстве я прочитал одну замечательную книгу, которая называлась «Двадцать тысяч лье под водой». Я преклонялся перед капитаном Немо. А ведь Немо означает «никто». Вы в курсе?

– Да.

– Он был властелином морей и безуспешно пытался врачевать человечество, одержимое саморазрушительными идеями. Мне довелось побывать в тех же самых водах, под которыми когда-то проплывал легендарный «Наутилус». Но истина пришла ко мне гораздо раньше, чем к Немо. Человечество неизлечимо. Ему не нужна помощь. Ребенок – чистейшее из созданий – едва вступает в этот мир, а тот мгновенно обрушивается на него всей своей непосильной тяжестью. Мир коррупции и пороков, жестокости и насилия.

Уитон поджал губы и стал похож на обиженное дитя.

– Простите, боюсь, я не совсем понимаю…

– Не понимаете? Вспомните свое собственное детство. Вы были девочкой, верили в сказки… Ведь верили? А потом переживали шок всякий раз, когда по мере взросления детские иллюзии – одна за другой – разбивались о реалии окружающей жизни. Ну, помните? Оказывается, нет и не было никакой Золушки. Нет и не было никакого Санта-Клауса. Оказывается, ваш отец вовсе не рыцарь на белом коне, а живой человек со всеми своими недостатками. Да какой там рыцарь! Его нельзя назвать даже положительным героем! Он думал только о себе. И намеревался продержать вашу мать взаперти, в четырех стенах, до конца ее дней. Но это далеко не единственный его грех… Все это однажды ударило по вам. И ударило больно.