Энди Макнаб - Браво-Два-Ноль

Рано утром третьего марта наружные ворота распахнулись, а вслед за ними и ворота, ведущие из тюрьмы во внутренний двор. Послышался громкий звон ключей, голоса, крики. Открылась дверь камеры Дэвида. Мы напрягли слух, пытаясь разобрать, в чем дело.

Мы услышали:

— Ты отправляешься домой.

Мы переглянулись, и Стэн сказал:

— Твою мать, ребята, это хорошая новость.

Наша дверь тоже распахнулась, и на пороге появился охранник с листом бумаги в руках.

— Стэн. Динджер. Вы отправляетесь домой. Ждите здесь.

И никакого Энди. Это было одно из худших мгновений в моей жизни. Подтверждались наши худшие опасения. Нас оставят в качестве заложников.

Повернувшись к Динджеру, я сказал:

— Если вернешься домой, не забудь встретиться с Джилли.

Динджер и Стэн на прощание крепко пожали мне руку.

— Не беспокойся, — сказали они.

Не беспокоиться? Да я готов был свалиться в обморок!

Оставшись в камере один, я провел первую пару часов, страшно жалея себя любимого. Я радовался за ребят, но это не мешало мне чувствовать себя покинутым. После стольких недель дружеского общения внезапное одиночество причиняло чуть ли не физическую боль. Я заставлял себя обдумывать различные варианты. Война должна уже закончиться, в этом не было никаких сомнений. Мы знали, что боевой вылет Смолла был одним из самых последних, совершенных союзной авиацией, а с тех пор уже прошло несколько дней. Так почему же освободили только троих из нас? И действительно ли их освободили?

Днем меня навестил майор со всей своей свитой.

— Да, это правда, — сказал он. — Двое ваших товарищей отправились домой. Очень скоро они будут дома и встретятся со своими родными. Возможно, вскоре и вы тоже отправитесь домой. Может быть, через день, может быть, через два. Не знаю. Но помните, я не имею никакого отношения ко всему тому, что произошло с вами в других местах. Я отвечаю только за то, что происходит здесь. Здесь с вами обращались хорошо.

Я кивал словно лунатик, соглашаясь с каждым его словом. На прощание майор дал мне два апельсина, и как только за ним закрылась дверь, я их сожрал, целиком, вместе с кожурой. Мне стало немного получше.

Ближе к вечеру меня вывели из камеры во внутренний двор, на солнечный свет. В течение пяти минут я купался в его лучах, затем ко мне подошли двое охранников, которые завели со мной беседу о звездах поп-музыки. Они отстали от жизни лет на двадцать, но я не собирался говорить им об этом. Я как ни в чем не бывало обсудил достоинства нескольких песен «Бони М» и «Аббы», кивая так яростно, что у меня едва не оторвалась голова. Все были очень любезны, и я догадался, что это неспроста.

Я целый час грел свои кости на солнце, чувствуя бесконечное наслаждение. Когда солнце зашло, меня отвели обратно в камеру, но надежды мои крепли.

В эту ночь с Джозефом Смоллом произошло что-то странное. Я лежал на полу камеры и вдруг услышал, как дверь его камеры отворилась, и туда вошли люди. Раздались невнятные голоса, через минуту дверь закрылась, и звуки затихли вдали. С наступлением темноты охранники покинули наш корпус. Мы трое, оставшиеся в тюрьме, начали говорить, и я спросил Смолла, что произошло.

— Ко мне в камеру заглянул иракский солдат, — ответил он. — Он был в полевой форме, мятой и испачканной. На лице у него отросла щетина, он был в портупее, в каске, его ботинки были разбиты о камни. Войдя, он посмотрел на меня, отдал честь и, не сказав ни слова, вышел. Странно, Энди, очень странно, твою мать.

Мы решили, что этот солдат был в составе одной из частей, выведенных из Кувейта, и сейчас он захотел посмотреть на американского пленного.

Следующие полчаса мы провели, гадая, почему два лота уже нашли своих покупателей, а мы вынуждены оставаться здесь, однако так ничего и не придумали. Вторую ночь за время плена я не смог заснуть. В первый раз причиной этого было то, что я оказался в полной заднице. Теперь мне не давало заснуть возбужденное предчувствие того, что принесет новый день.

Рано утром пятого марта ворота открылись, и я вскочил на ноги, горя нетерпением.

Открылась дверь в камеру Рассела.

— Рассел Сэнберн? Ты отправляешься домой.

Затем настала очередь Джозефа Смолла.

— Джозеф Смолл? Ты отправляешься домой.

Потом в коридор вынесли носилки.

Последним был я.

— Энди Макнэб? Макнэб? Да, скоро ты вернешься домой.

Нас сковали наручниками и по одному вывели из камер. Мы вышли во внутренний двор, затем через ворота на улицу, где нас усадили в автобус. Впервые я смог увидеть тех, кому принадлежали голоса из камер. Джозеф Смолл оказался гораздо старше, чем я предполагал; ему было далеко за сорок, и выглядел он весьма неплохо, учитывая полученные травмы. От Рассела Сэнберна я до сих пор видел только глаз и палец, отодвигающий край одеяла, чтобы можно было увидеть тех, кто проходил мимо двери карцера. Свет в его камеру проникал только через эту маленькую щель. У него был зычный, раскатистый голос, полный властных интонаций, и я ожидал увидеть человека-гору. На самом деле Рассел оказался маленьким и тщедушным.

Нас усадили в автобус и всем завязали глаза. Проехав вперед метров пятьдесят, мы остановились. Вероятно, чтобы забрать еще одну группу пленных, на этот раз, судя по голосам, саудитов. Я предположил, что нас держали в зеркально-симметричной тюрьме, имеющей два абсолютно одинаковых крыла.

Тронувшись, мы ехали минут сорок. Затем мы остановились, и я услышал рев авиационных двигателей. Я пришел в восторг: сейчас мы сядем в самолет и отвалим к такой-то матери. Однако высадили из автобуса только саудитов. Затем охранники стали выкликивать нас по фамилиям.

Когда назвали меня, я шагнул вперед, по-прежнему с завязанными глазами. Меня отвели в какое-то здание. Гулкие отголоски говорили о том, что потолки здесь низкие; скорее всего это был ангар. Нас выстроили в длинную шеренгу, скованных наручниками и с завязанными глазами. Громко шипели керосиновые лампы, слышались звуки расхаживающих туда и сюда солдат. Я слышал дыхание тех, кто стоял по обе стороны от меня. Так нас продержали довольно долго. Мой желудок снова начал непонятные игры, и меня охватила слабость. Я наклонился вперед, и мой нос уперся в кирпичную стену.

Послышался резкий, строгий оклик, и я тотчас же вытянулся по стойке «смирно». Раздался зловещий металлический лязг взведенного затвора.

«Ну вот, доигрался, — подумал я. — Вместо того, чтобы освободить, нас поставили к стенке». Набрав полную грудь воздуха, я стал ждать пули в затылок.

Но этого не произошло. Минут пять мы стояли в полной тишине, затаив дыхание.

Мне становилось все хуже и хуже, и в конце концов я, не выдержав, упал на колени к стене.

— Мне нужно в туалет, — крикнул я.

Меня схватили за руку и потащили прочь, но к тому времени, как я оказался в туалете, я уже испачкал брюки жидким дерьмом. Меня отвели назад и поставили в шеренгу.

Затем нас по одному отвели в крошечные камеры. Там с меня сняли наручники, и я, протянув руки в стороны, дотронулся до обеих стен. Но в камере были три одеяла, настоящая роскошь, и маленькое окошко. В течение всей ночи мне каждые пять минут пришлось колотить в дверь. Каждый раз появлялся охранник, который оттаскивал меня в туалет и ждал, пока я исторгну содержимое кишечника. Всю ночь мы с ним ходили туда и обратно.

На рассвете нас накормили приличным завтраком, состоявшим из яиц, хлеба с джемом и горячего черного чая. У меня повысилось настроение. Выглянув из камеры, я увидел на полу сложенную стопками старую форму и желтые тюремные робы с тапочками. «Ну вот, — подумал я, — кажется, это мой выигрышный билет».

Через час после завтрака дверь в мою камеру открылась, и меня провели по коридору в комнату, где были стул, стол, зеркало, вода и бритва.

«Цирюльник» начал меня брить настолько неловко, что буквально отрезал мне от лица целые куски. По щеками и подбородку потекли струйки крови.

— А можно, я побреюсь сам? — спросил я.

— Нет, ты очень опасный человек.

Мне даже не дали вымыть лицо. Я вынужден был вытирать мыльную пену и кровь рукавом рубашки.

Два солдата отвели меня обратно в камеру и приказали раздеться. Забрав мою одежду, они вручили желтую робу. Я мысленно печально попрощался с картой и компасом.

— Фамилия?

— Макнэб.

— Скоро ты вернешься домой. Очень скоро.

Мне снова завязали глаза.

Камеры открывались одна за другой. Солдат проверял наши фамилии, снимал с глаз повязки, после чего мы выходили и строились в шеренгу. Человек, вставший слева от меня, с жаром стиснул мне руку.

— Меня зовут Джон Никол, — сияя, сказал он.

Я пожал ему руку. Никол заметил, что я смотрю на воротник зеленой водолазки Королевских ВВС, торчащий из-под желтой робы.