Ловушка для Крика - Саша Хеллмейстер

и не участвовал в этом сумасшествии, но если говорить про ставки…

– А я ставлю тридцатку, что усидит до конца, – с вызовом сказала я. – И пройдёт в следующий раунд. Или как там у вас это называется?

– Да уж конечно, мечтай! – фыркнул парень в чёрной маске-черепе, тот самый номер два, который был единственным, кто усидел на лошади. – Этот лось вылетит без вариантов. Сорок на то, что продует с позором!

– Поддержу соплеменника и повышаю ставку, – вдруг сказал мужчина, сидевший рядом выше нас. Он протянул руку с купюрой в сто долларов тому, кто начал спор, и глаза у парня округлились. Мы с Эдной обернулись, чтобы взглянуть, кто там такой богатый уверовал в Вика… и я поперхнулась.

– З-здравствуйте, – пробормотала я, глядя на широко улыбающееся лицо одного из дядюшек Вика. Он был в простой белой рубашке. На смуглой груди красовалось широкое деревянное ожерелье. Другое такое же стянуло мощную шею, точно чокер. – Э-э… Теодор?

– Адам, – и он похлопал по сиденью рядом с собой. – А Тео ушёл за воздушной кукурузой.

Я повернулась к Вику очень вовремя: он взглянул на меня, облокотившись на заграждение, и улыбнулся, помахав перетянутой бинтом рукой. «Номер два» стянул с себя маску, тряхнул чёрными кудрями и озорно улыбнулся:

– Так вы что, знакомы?

– Это её парень, – любезно откликнулась Эдна.

– И мой племянник, – прибавил Адам. – Мик, не советую его недооценивать.

– Ну, – пожал плечами «номер два», – как бы там ни было, на выезд это слабо повлияет. Если он не профи, надеяться не на что.

– И то верно, Мико, – поддержали его смехом с разных сторон.

Я скривилась, но повернулась к загону, когда с трибун засвистели, приветствуя нового седока.

Вик надел куртку, повязал на лицо бандану в цвет американского флага, поглядел на трибуны. В тот момент, как он скрыл себя под повязкой, я вздрогнула. Пластика тела, шаги и движения – всё враз переменилось, точно Вик, спрятав лицо, по привычке моментально изменил поведение. Прежде спокойно стоявшая лошадь метнулась вбок, ударившись боком об узкий загон, и покосилась на Вика шальными глазами. Она точно почувствовала, что подле него совсем не безопасно. Вик легко поставил ногу в стремя и сел на серую спину с широкой чёрной полосой вдоль хребта.

Прозвучал первый гудок, второй. Вик был спокоен и, как полагалось, не касался лошади нигде, кроме поводьев, слабо стянув их руками в чёрных коротких перчатках.

– Ну давай, Шикоба, – выдохнула Эдна, – только не подведи. И не разбей башку, как в прошлый раз…

– Чего?! – я в ужасе расширила глаза, и тут дали третий гудок.

Воротца открыли, лошадь рванулась вперёд и вышибла их грудью. Храпя и подкидывая задние копыта, она попыталась взбрыкнуть и столкнуть с себя Вика, но тот не поддавался. Куда-то исчезло ощущение его немалых габаритов: на лошади он смотрелся очень гармонично, быть может, ещё и потому, что сама она была крупной. Она вставала на дыбы и тут же легко подскакивала на передние копыта, остервенело брыкаясь. Вик прижался грудью к её холке, распластавшись вдоль шеи, и плавно двигался вместе с ней, балансируя в седле и слабо сжимая серые бока коленями.

Лошадь бесновалась и плясала, фыркая, и наконец поскакала вдоль забора, притираясь к нему боком, и левая нога Вика стала задевать забор. Тогда-то я и поняла: плотные джинсы вкупе с ноговицами отлично защищали его от травм. Мико явно досадовал, скрестив на груди загорелые руки: друзья уже подтрунивали над ним, подталкивая в бока. Пока что Вик неплохо держался, но я не спешила с выводами и скривилась, когда лошадь вновь врезалась боком в ограждение, протащив по нему Вика.

Кто-то охнул, Вик не сдержался и, когда зверюга взяла забор на таран в третий раз, привстал в стремени, быстро убрав ногу и едва удерживая равновесие.

Лошадь снова брыкнулась, и Вик едва не упал. Я испуганно поднялась с места, когда он выскользнул из седла. На трибунах засвистели, зашумели. Кто угодно бы давно слетел, но Вик был явно самым упёртым, мать его, мужчиной из всех, кого я знала. Одной рукой он крепко сжал поводья, другой – ухватился за длинную гриву, намотав её на ладонь. Почуяв, что седок так просто не сдаётся, лошадь взвилась на дыбы. Длинная коса Вика и бахрома на его куртке так и плясали в воздухе. А потом прозвучал длинный гудок. Всё!

Вик спрыгнул с кобылы и отбежал в сторону, пока она бешено брыкалась. К ней уже подбежали сотрудники, держа в руках лассо. Я аплодировала так, что заболели ладони.

– Это мой племянник! – с гордостью снова сообщил кому-то Адам за моей спиной. Тотчас послышался второй голос, куда более меланхоличный:

– Я что-то пропустил?

– Вика пропустил. А что, сладкой кукурузы не было? Только солёная?

Я с усмешкой наклонилась к мрачному как туча Мико и толкнула его в плечо:

– Не хочу быть навязчивой, но кажется, парни, вы продули.

Весело посмотрев на меня и на дядюшек, Вик помахал рукой и сдёрнул с лица бандану. Я залюбовалась им: таким – счастливым, потным, загорелым, с сияющими глазами – я его и запомню. Каким он был в первую нашу встречу и здесь, так это два совсем разных человека. Один – загнанный и усталый, другой – настоящий, сильный, свободный. Он поднырнул под ограждение, поздоровался с кем-то за руку, а потом поднялся к нам по рядам.

– Подвинулись бы, – возмутился он.

– Некуда, – отрезала Эдна.

На лице у Вика отразилась вселенская скорбь, но Адам дёрнул его за косу, привлекая к себе внимание:

– Давай к нам, есть свободное место.

– Иди-иди, – одобрила я, – там и остынешь. От тебя жарит, как от печки, а тут и так душно.

Состряпав самое грустное лицо, на какое был способен, Вик уселся между дядюшек. Я услышала их речь на индейском: кто-то что-то сказал, другой засмеялся, третий недовольно проворчал… непонятно ни черта, но Вик постоянно улыбался и явно шутил, так что я заулыбалась тоже – мне нравилось видеть его таким довольным и оживлённым.

– Про денежки не забываем, – напомнила Эдна, и, кривя лица, парни впереди скинулись, оставив весьма приличную сумму в руках у Мико.

– Можем удвоить ставки: останется ли этот парень во втором раунде, – недовольно сказал он, не желая так просто расставаться с деньгами. Вик замолчал и поглядел на него сверху вниз: тишина в случае с Виктором Крейном – плохой знак, и на всякий случай я повернулась к нему, чтобы не допустить кровопролития на Потлаче. Но он лишь усмехнулся и сказал:

– А я согласен,