Человек, который хотел понять все - Евгений Семенович Бенилов

до этого соображения, то сам же его и опроверг: даже если Бог и не может предусмотреть действий человека, он все равно обладает достаточным пониманием человеческой природы, чтобы построить Лабиринт на все случаи жизни. В результате, однозначного ответа не было и здесь.

В конце концов Франц пришел к выводу, что индуктивный путь размышлений неплодотворен: даже если он и приведет к какому-либо правдоподобному умозаключению, проверить последнее будет невозможно. А непроверяемые рассуждения на абстрактные темы вызывали у Франца лишь головную боль и отбивали охоту думать вообще. (И действительно, зачем?... Все подходы и методы перепробованы, а результата нет как нет!) Иногда ему казалось, что он постепенно превращается в декорацию – то есть в управляемый объект, способный прийти лишь к тем выводам, которые «декоратор» вложит ему в голову... От таких мыслей Францу хотелось попросту отключить свой мозг и ждать, пока Бог или главный йог, а возможно, Будда, наполнит его душу небесной благодатью и блаженным сиянием...

Однако для такого способа достижения гармонии Францево мышление все еще оставалось недостаточно пассивным.

3. Воспоминания Франца. Часть 1

Теряя интерес к теоретическим упражнениям, он стал все чаще и чаще обращаться к досмертным воспоминаниям. Когда такое произошло с ним в первый раз, Франц с удивлением и стыдом осознал, что за прошедший со дня его гибели без малого год он почти не вспоминал о матери и брате! И даже о сыне, в котором души не чаял, Франц вспоминал считанные разы... и ведь при этом никогда не считал себя эгоистом!

Он стал думать, что могло произойти с пережившими его родственниками.

С сыном дела обстояли, скорее всего, нормально (бывшая жена Франца, Клаудиа была хорошей матерью), так что волноваться за мальчика не стоило. В любом случае, после развода Франц не оказывал на его судьбу существенного влияния: два-три часа в неделю – что можно успеть за это время? До своей смерти Франц утешал себя тем, что, когда сын подрастет, у них появятся общие интересы (математика или, скажем, компьютеры) – и уж тогда-то он войдет в жизнь мальчика еще раз! Что ж, теперь этому не сбыться никогда... и как ни кололо Францу от такой мысли сердце, поделать тут было ничего нельзя.

Если по сыну Франц, главным образом, скучал, то мысли о матери вызывали у него острое беспокойство. Как она пережила его смерть – да еще столь внезапную?... На время похорон к ней, конечно, приехал брат Франца – но задержаться надолго тот, скорее всего, не мог и через несколько дней уехал обратно во Францию. Или же мать поехала с ним? Такой вариант казался разумным, но сколько времени может прожить в незнакомой стране говорящая только по-английски пожилая женщина – выдернутая из привычных обстоятельств и оторванная от всех знакомых?!... Впрочем, как и в случае сына, переживания Франца по поводу матери ничего изменить не могли.

С течением дней Франц стал уделять воспоминаниям о досмертном мире все больше и больше времени. Стоило ему прикрыть веки, как привычный мир логики и разума, мир знакомых до мельчайших подробностей лиц оживал у него перед глазами, накрывая окружавшую его ледяную пустыню туманной дымкой нереальности. Как Францу хотелось, чтобы все произошедшее с ним оказалось сном!... Если б он мог прийти в себя после той аварии в нормальном, досмертном госпитале, увидать сидящую возле постели Лору, улыбнуться ей и сказать: «Не беспокойся, все в порядке...» Однако всякий раз враждебная действительность врывалась в его сознание, и кто-то невидимый шептал с издевкой в ухо: «Твое тело гниет сейчас в земле... а может, сожжено и превратилось в горстку золы. Тот мир потерян для тебя навсегда!» И настолько осязаемым был вкрадчивый этот голос, что Франц вздрагивал и с застланными слезами и яростью глазами озирался по сторонам в поисках кого-нибудь реального – кого-нибудь, в чью глотку он мог бы забить звучавшие внутри его головы издевательские слова. У него расстроился сон, а (и без того паршивое) настроение перешло в депрессию.

Трудно сказать, чем было вызвано столь резкое ухудшение психологического состояния Франца. Возможно, бесплодными размышлениями на философские темы... а вернее всего – медленным, но неуклонным ослаблением его здоровья: он страдал от головокружений, слабости и непрерывных простуд. Забинтовать без посторонней помощи рану на груди ему не удавалось, так что приходилось использовать вату, прикрепляя ее к телу кусками пластыря (и то, и другое нашлось на «складе разных вещей»). Однако отдирать пластырь от кожи перед тем, как идти в душ, было больно, и он стал лезть под воду прямо с повязкой. После душа мокрая вата неприятно холодила рану, да и рубашка на груди отсыревала, однако вскоре Франц к этому привык и перестал замечать. Повязку он теперь менял лишь каждые три-четыре дня – когда та начинала пачкать постель выделявшейся из полузажившей раны сукровицей. Кстати сказать, Франц также перестал стирать постельное (и вообще, какое бы то ни было) белье – бросая его в одной из комнат жилого этажа на пол и притаскивая со склада новую смену. Он подсчитал, что имевшихся запасов должно хватить примерно на одиннадцать месяцев, а уж потом он постирает все сразу.

Все время, пока Франц не спал, он лихорадочно старался занимать себя какими-нибудь отвлеченными воспоминаниями или размышлениями – ибо в любую свободную минуту он непроизвольно начинал думать о Тане. Он вспоминал, как они подшучивали друг над другом в те две счастливые недели их романа на Первом Ярусе. Он вспоминал, как она прибегала, возбужденная, к нему в Госпиталь и, хвастаясь только что нарисованной картинкой, вешала ее у него в палате. Он вспоминал, как она улыбалась: одновременно недоверчиво и открыто – будто не ожидая ответной улыбки, но все равно отдавая свою. И ей никогда не нужно было ничего для себя, кроме того, чтобы принадлежать ему!... Франц чувствовал это всегда: когда она кормила его ужином, когда рассказывала смешную историю, когда они занималась любовью... особенно, когда они занимались любовью. В эти минуты обычная Танина порывистость исчезала, и она таяла в руках, оставляя ни с чем не сравнимое ощущение полного обладания. Господи, от этих воспоминаний Францу хотелось расшибить себе голову об стену!

В конце концов он стал придерживаться формального запрета на мысли о Тане: как только имя ее приходило ему в голову, он шел в видеозал и смотрел