Аномалия, рожденная смертью - Георгий Александрович Егоров

вышел на крыльцо, вглядываясь в ночной лес. Тихо. Только где-то вдалеке ухнула сова. Он стоял и думал: странно, как быстро меняется жизнь. Вчера ты — солдат чужой войны. Сегодня — исполнитель собственного приговора.

— Жди меня, Кириллыч… — прошептал он. — Я иду и тебе не поздоровиться.

Глава 19

Крах депутата

Хабаровск просыпался медленно, как пожилой слон с похмелья. Над Амуром висело дизельное небо, жирный смог тянулся, будто просроченный крем-суп, а где-то внизу, в чреве улиц, рычали маршрутки с облезлой рекламой «Пельменная» — свидетельством чьих-то несбывшихся бизнес-мечт. В этом городе Матвея Кирилловича Вайсмана знали все. Он был не просто влиятелен — он был вездесущ. Депутат, благодетель, кулинарный олигарх. Его боялись, ему угождали, перед ним расстилались. Его лицо украшало «Золотую поварскую галерею» в мэрии, соседствуя с портретом губернатора и иконой Николая Чудотворца — каждая по-своему символ власти.

Но в то утро Кириллыч проснулся с головной болью и ощущением, будто кто-то залез внутрь его судьбы и вывернул её наизнанку, как старую подкладку. Где-то глубоко, на дне подсознания, зашевелилась старая, змеевидная интуиция, отточенная десятилетиями подкупа, шантажа и договорняков. Она шептала ему с гнилой нежностью: «Пахнет горелым».

И она не ошибалась.

Первый удар разнёсся по городу, как венерическая болезнь по студенческому общежитию. В чаты и новостные ленты влетело видео, снятое в одном из поварских цехов его империи. Грязные холодильники, жужжащие, как ульи, тараканы, крыса, с умиротворением грызущая отбивную под этикеткой «Для гостей губернатора». Съёмка была изнутри, явно чей-то внутренний слив. А в финале — логотип «Репаблик», главного ресторана Кириллыча. Эстетика провала. Люди блевали прямо в офисах. Жалобы посыпались в Роспотребнадзор, прокуратуру и даже в редакцию православной газеты.

В подвале под ничем не примечательной кофейней сидел Артём — айтишник, когда-то выброшенный системой. Теперь — цифровой мститель, нож в руке у тех, кто знал, за что мстит. Он ломал внутренние серверы так же спокойно, как фельдшер разрезает бинты на гангренозной ноге.

— Есть движение, — проговорил он по защищённому каналу. — Вчера пробил CRM. Деньги крутятся через Белиз, Кипр и Панаму. Но он начал вытаскивать нал. Много. Видимо, что-то чует.

— Хорошо, — ответил Фёдор. — Посмотри, кто у него сейчас в офисе. И начинаем.

— Всё под контролем. Завтра налоговая. К вечеру — блокировка счетов через Росфинмониторинг. Без реверансов. С маркировкой «терроризм». Как договаривались.

— Этого мало, — сказал Фёдор. — Он должен терять людей.

— Картавый может пойти. У нас его черновая бухгалтерия. Сдадим в прокуратуру. Он сдаст и мать родную.

— Делай. Завтра Кириллыч проснётся чужим в собственном теле.

Второй удар был точен, как хирургический надрез. Кто-то вскрыл бухгалтерию всей сети и вывалил её в открытый доступ. Обналы, серые зарплаты, взятки, фиктивные тендеры, закулисные сделки. К вечеру Росфинмониторинг заморозил счета, банки отказались сотрудничать. Кафе закрывались одно за другим, как лампочки в зале ожидания перед концом света. Даже шаурма у вокзала с вывеской «повар Express» — и та оказалась опечатанной.

Империя рушилась. Но не только бизнес — сыпался его образ. Его вычеркнули из партии, губернатор коротко бросил в трубку: «Ты нам больше не нужен». Бабки на рынке проклинали его за испорченные желудки внуков. Поп перекрестил ресторан и объявил его прибежищем дьявола.

Но всё это было — лишь увертюра.

На втором этаже особняка, среди папиросного тумана и запаха старого коньяка, собрались трое: Федя, Муха и Костыль. Внизу кто-то стучал шарами в бильярде, а здесь, наверху, варилось настоящее.

— Он понял? — спросил Фёдор, глядя в дым, как в пророческое зеркало.

— Пока нет. Злится, рвёт связи, думает, что это внутренние разборки. Он даже не допускает, что кто-то пришёл за ним из прошлого, — сказал Муха, наливая себе.

— Работаем с трёх сторон, — уточнил Костыль. — Финансы, инфо-вбросы и окружение. Он теряет людей, Федь.

— Один уже на сделке. Второй — депутат — скрылся в Израиле. Третий — просто исчез, — усмехнулся Муха. — А фонд… Фонд, между прочим, официально занимался детьми-инвалидами.

— А четвёртый — я, — произнёс Фёдор.

Тишина легла, будто чугунная крышка на котёл.

— Мы сдерживаем тебя не от страха, — тихо сказал Муха. — Мы хотим, чтобы ты дожил. Пока он под федеральной крышей — тронешь его, сожгут всех нас.

— Я и не собираюсь убивать, пока — выдохнул Фёдор. — Я хочу, чтобы он жил. Один. Без денег, без власти, без тех, кто шепчет на ухо. Чтобы прожил остаток жизни, глядя в пустую тарелку и думая — почему именно он.

* * *

Хабаровск изменился. Люди в чёрном заходили в заведения сети Кириллыча, как в логова — с выверенной тактикой, с ордером и без. Выходили с коробками, флешками, мешками документов. Иногда — с куриными крыльями, как с боевыми трофеями.

Допросы шли валом. Бухгалтеры, менеджеры, даже водители — все вдруг стали лириками и сочиняли показания. Ключевые слова повторялись, как хор в трагедии: «коррупция», «насилие», «подставы», «исчезновение».

А потом — взрыв.

Небольшое кафе на Партизанской — «У повара дома» — вспыхнуло ночью. Локально, точечно. Взорвался склад, огонь добрался до кухни. Пожарные приехали, но тушили лениво. Кто-то даже сказал: «Ну и чёрт с ним», — наблюдая, как буквы на вывеске сгорают, превращаясь в призрачные символы проклятия.

Через два дня — «Репаблик». Свет вырубился. На экране — не меню, а сцены с ринга: драки, кровь, крики, смерть. Паника. Кто-то выскочил, кто-то заблевал барную стойку. А потом — взрыв под креслом директора. Без жертв. Но здание исчезло с карты города, словно его никогда не было.

В прокуратуре — будни. Приглашение, беседа, материалы дела. Кириллыч пришёл с адвокатом, ушёл — один, серый, как зола. Через день фонд заморозили. Половину кафе закрыли по «санитарке».

И никто не знал, что всё только начинается.

* * *

Эти дни Кириллыч почти не спал. В его особняке не стихал гул — гул шагов, звонков, голосов. Словно в бурю, когда дом скрипит, стены дышат, а ветер хлещет по окнам — только ветер этот был человеческий: истерики помощников, сухие выкрики охраны, отчёты юристов, бесконечные «Алло! Алло, мать вашу, срочно!».

Кириллыч метался, как раненный зверь, по своему роскошному кабинету. Бумаги летели на пол, ноутбук грохнулся о край стола и с хрустом треснул. Он выкрикивал приказы — порой противоречащие друг другу — увольнял и возвращал, грозил и просил. Казалось, он в бою с невидимым врагом. Но враг не отступал. Каждый его манёвр вяз в каком-то липком, вязком, чужом.

— Мы теряем платформы в Харбине и Шанхае, — докладывал помощник с