Сэм Тэйлор - Амнезия

Она замолчала. В дальнейших словах не было нужды. Земля разверзлась и поглотила меня. Пламя стыда испепелило меня.

Я кивнул, пытаясь унять слезы. Она отвернулась и пошла вдоль платформы. Несколько секунд я смотрел ей вслед, сознавая, что никогда больше ее не увижу. Но когда Анжелина прошла сквозь калитку, я не выдержал. Я кинулся за ней, выкрикивая ее имя. Она шагнула назад, наклонилась и что-то шепнула мне на ухо. В это мгновение раздался паровозный гудок, и часть фразы потонула в шуме. Сколько раз я пытался мысленно вернуть этот миг и расслышать фразу целиком: «Ты… мне дорог…»

В минуты безудержного оптимизма я верю, что Анжелина произнесла: «Ты очень мне дорог», впадая в депрессию, слышу: «Ты больше мне не дорог». Но теперь, когда с нашей последней встречи прошли месяцы, я почти уверен, что она произнесла самые ужасные на свете слова. Слова, наполнившие меня сожалениями о несбывшемся, слова, открывшие рану, которой не суждено исцелиться. Сегодня я знаю, что Анжелина сказала: «Ты был мне очень дорог».

Прошлой ночью она снова приснилась мне. О, этот дивный сон! Обычно сны об Анжелине были ужасны: она или исчезала в толпе, а я тщетно пытался догнать ее; или смотрела на меня с ненавистью и холодным презрением; или того хуже, обнималась с другим. Но этот сон был совсем иным. Словно напоследок Анжелина по-дружески заглянула ко мне, чтобы прекратить мои муки, утихомирить бурные воды, заставить меня вспомнить о мгновениях счастья, которые мы испытали вместе. Во сне мы поднимаемся в кабине фуникулера к вершине заснеженной горы. Кроме нас в кабине еще много людей, но мы смотрим только друг на друга. Мы словно заключены в громадный пузырь: тесно прижавшись друг к другу, сидим на узкой кожаной скамье, ее нога трется о мою, голова склонилась на плечо, и Анжелина что-то радостно и доверчиво щебечет мне в ухо, а за окном проплывают заснеженные пики и облака. В облака мы и поднимаемся, все выше и выше, пока не оказываемся в кабине вдвоем, а вокруг нас только снежная белизна.

Я не верю в Небеса, но, проснувшись утром, я решил, что узрел Рай, посмертное существование, вечный сон, в котором надежды и страхи слились воедино и больше не тревожат душу. Рассудок твердит мне, что после того, как мозг перестанет функционировать, эта благость исчезнет. Но если мне будет позволено после смерти провести с Анжелиной пару минут в кабине фуникулера, я готов променять эту возможность на годы бесцельного существования в этом пересохшем, жестком мире, где больше нет Анжелины, а есть только неутихающая сердечная боль. До того как мне приснился этот сон, я сомневался. Теперь я готов. Я уже не боюсь. Осталось лишь дописать последнюю главу.

После того как Анжелина исчезла в вагоне и я видел, как поезд медленно отходит от станции, расплющивая колесами мое бедное сердце, я долго бродил по улицам словно в тумане. Выпил несколько пинт — не много, только чтобы приглушить боль. Наверное, я уснул, не дойдя до порога. Не помню. Зато отчетливо помню, как незадолго перед рассветом купил буханку хлеба и краем уха слышал, как в булочной женщины обсуждали «это ужасное крушение поезда», случившееся прошлым вечером. Я сразу понял, что это был ее поезд, что Анжелина мертва. Прижимая к груди еще теплую буханку, я отправился в Риджентс-парк, намереваясь съесть ее, ибо умирал с голоду, но, подойдя к кафе, где мы впервые разговаривали с Анжелиной, увидел в пруду уточек и решил скормить хлеб им. Принести жертву.

Стоя у тихих темных вод, кроша хлеб и пуская его по воде к белой арке посреди пруда, я внезапно понял, что все кончено. Отныне я остался единственным живым свидетелем трагедии и той благости, что ей предшествовала. Я понимал, что должен рассказать эту историю, пока жив. Признаться и свести счеты с жизнью. Потеря невелика — разве в глазах мира я уже не мертвец? Осталось сделать маленький шаг, чтобы довершить начатое. Я кормил уток, смотрел, как солнце поднимается из-за деревьев с той стороны пруда, и ощущал странную легкость. Решив признаться и приговорив себя к смерти, я почувствовал, как с плеч упал груз вины. Отныне я был свободен.

Это случилось в конце июня. Шесть месяцев назад, почти день в день. Шесть месяцев — в два раза дольше моего краткого пребывания в раю.

Рай и ад. Теперь я знаю, что они действительно существуют. И чтобы попасть туда, не обязательно умирать.

Нет, смерть приходит потом. Смерть все завершает. Я открываю окно и смотрю вниз, на сад. Время пришло. Прощай, равнодушный мир!

Постскриптум

Как свидетельствуют чернила на моих пальцах, я до сих пор жив. Прошло несколько часов, а я все еще стою перед открытым окном, уговаривая себя прыгнуть вниз, но… увы. Что это: страх, банальная трусость? Я даже не чувствую себя виноватым. Нет, это что-то другое, что-то неописуемое. За окном прекрасное утро, подо мной бушует зелень сада, на кожу падают солнечные лучи. Я слышу, как птицы заливаются в кронах деревьев. Вижу, как кот прошмыгнул в соседскую дверь. Внутри меня растет беспричинная радость. Если это и называется страхом, то этот страх не имеет ничего общего с боязнью боли или адского пламени. Меня терзает страх несуществования. Выбор между солнцем и отсутствием солнца, травой и отсутствием травы. Бытием и небытием.

Если бы только стереть последние три года из памяти, словно мел с доски! Тогда бы я обрел надежду когда-нибудь стать счастливым. Если бы я мог забыть! Но стирать воспоминания способно только время, да и то не до конца. Возможно, через сотню лет ученые изобретут лекарство, которое будет уничтожать или приглушать воспоминания, но сейчас, на рубеже веков, я обречен жить в мире, полном горечи и страдания. Что ж, значит, так тому и быть. Окно в тот мир всегда открыто. Я должен помнить об этом. Где-то там, где душе суждено вечно видеть сладкие сны, Анжелина ждет меня. А я, я должен стать таким же холодным, неуязвимым и легкомысленным, как и остальные. Я должен снова войти в лабиринт.

~~~

Джеймс закончил читать. Вытер слезы. «Признания убийцы» оказались «Воспоминаниями потерявшего память», только с другим названием и в другом жанре. А то, что он прочел, и есть третья глава — стертая страница его жизни. Только теперь он знает: она не пуста, а закодирована. Он сам написал ее, только забыл когда.

Не голые факты, а нечто более важное — правда. Джеймс мог прочесть дневники, но он знал, что его ждет разочарование. Да и стоит ли читать их сейчас, когда волна подкатилась так близко? Воспоминания вот-вот нахлынут. Как ни странно, эта перспектива уже не пугала Джеймса. Даже сожаления лучше неизвестности. Лучше знать, что ты убийца, чем знать, что тебя просто нет.

И с этой мыслью воспоминания вернулись. Волна накрыла его с головой.

В течение нескольких коротких секунд Джеймс вспомнил все. Словно миллионы бабочек выпорхнули из черной коробки. Они кружились у лица и скоро заполнили собой всю комнату, а затем упорхнули в окно, чтобы никогда не вернуться. За три секунды Джеймс словно прожил три года. Впоследствии воспоминания об этих секундах расплылись и помутнели, но когда бабочки кружились у лица, он отчетливо видел каждую из них — не разноцветный вихрь, но мельчайшие детали.

Джеймс встал и выглянул из окна. Сад купался в солнечных лучах. Бабочка, сделав головокружительную петлю над кроной яблони, упорхнула прочь. Джеймс глубоко вдохнул: пахло землей, травой, бетоном, ветчиной, чаем, бензином. Он с радостью отметил, что жужжание в голове прекратилось. Я стоял сзади. Я видел мысли, что проносились в его голове. Он оплакивал Иена, Анну, Джеймса. Она жива, теперь он это знал, как знал и то, что никогда больше ее не увидит. А Иен… кто ведает, почему люди решают свести счеты с жизнью. В предсмертной записке нельзя объяснить всего.

А как же третий? Впервые в жизни Джеймс Пэдью видел юного Джеймса Пэдью не как несовершенную версию себя самого, а как другое существо. Бедный ты мой, подумал Джеймс. Если бы я мог вернуться назад и утешить тебя! Взять за руку и вывести из лабиринта! Но путешествия во времени придуманы писателями. В жизни человеку суждено в одиночку блуждать в потемках настоящего. И тут он повернулся, взглянул мне в глаза, недоверчиво усмехнулся. И захохотал.

В это мгновение я перестал существовать. Я привык считать, что это он мне снится, но, когда он рассмеялся мне в лицо, я понял, что на самом деле это я ему снюсь.

~~~

На краткий миг моя память превратилась в чистый лист. Осталось лишь настоящее: вот я карабкаюсь по узкой темной лестнице, теплый спертый воздух отдает кислым, правый висок ломит.

Ничто вокруг не объясняло, где я нахожусь, что происходит и кто я такой.

Я замер, дыхание сбилось, в памяти смутно маячила сотня ступеней, оставшихся позади. Бывал ли я здесь раньше? Трудно сказать — все лестницы похожи. Пахло до боли знакомо. Засохшая кровь. Свежий пот. Человеческие фекалии. Я прислушался. Вдалеке шумел поток машин, за соседней дверью кто-то кашлял.