Сэм Тэйлор - Амнезия

У меня сохранились удивительно яркие воспоминания о том, как я карабкаюсь по лестнице в доме Анжелины. Они мешаются с воспоминаниями о лестнице в другом доме, где я впервые увидел ее без одежды. Та же растерянность и замешательство. Меня накрывает своего рода дежа-вю — незваное напоминание о том, как странно началась наша история. Сердце наполняет страх. Наверняка, о мой рациональный читатель, ты сочтешь эти чувства причудами памяти, ложными воспоминаниями, и, рассуждая логично, мне трудно с тобой не согласиться. Но как объяснить другое дежа-вю, которое я испытал, впервые карабкаясь по лестнице того борделя? Как объяснить, что уже тогда, в самом начале, я предвидел финал этой истории, ощущал, что все плохо кончится?

Как бы то ни было, когда внезапное головокружение проходит, я взбираюсь на чердак. У двери останавливаюсь и прислушиваюсь. Молчание. Наверное, Ивэн спит. Я толкаю дверь. Она бесшумно отворяется.

У окна, вполоборота к двери, он что-то пишет в черном блокноте. Выражение лица, серьезное и сосредоточенное, разительно отличается от лиц его приятелей, веселящихся на пикнике внизу. От жары в комнате нечем дышать, и Ивэн сидит за письменным столом в одном белье. Сидит и пишет предсмертную записку, хотя тогда никто из нас еще не знает об этом. Не издав ни звука, я просто стою в дверном проеме и смотрю на него. Минуту спустя он вздыхает и откидывается в кресле и тогда уголком глаза видит меня. Ивэн не поворачивается, лишь издает стон и закрывает лицо руками. Довольно, решаю я тогда. Неужели он не понимает, что перед ним не призрак, а существо из плоти и крови? Я разворачиваюсь и на цыпочках выхожу из комнаты. Спускаясь по лестнице, я слышу, как Ивэн плачет и повторяет мое имя.

Никем не замеченный, я вылезаю из окна и останавливаюсь рядом с домом, чтобы носовым платком стереть с лица пудру, и тут слышу звук, который не берусь описать. Самого крика я не помню, но зловещее молчание, наступившее вслед за ним (или все это лишь причуды моего разыгравшегося воображения?), куда страшнее. И тогда я позорно бегу, не слушая воплей и стонов, которые несутся вслед, прозревая горькую правду еще до того, как назавтра прочту о ней черным по белому в газетах.

Ивэн Доуз надул меня. В этой игре в вист, где ставкой была жизнь или смерть, он вышел победителем. У меня не хватило духу покончить с собой, а ему это удалось.

Последующие дни не оставили в моей памяти никаких следов. Наверное, большую часть времени я пил или спал в комнате с задернутыми шторами. Я призывал забвение, но оно не наступало. Словечко «вина» ничтожно мало, чтобы выразить всю глубину моего отчаяния. Я сознавал, что совершил. Никакое наказание не могло считаться слишком суровым.

Впрочем, миром и человеческой жизнью управляют иные законы. Наши воспоминания, постепенно угасая, спасают нас от ада существования. И подобно Ивэну и Анжелине, которые находили в себе силы смеяться и любить друг друга уже через двенадцать дней после моего «самоубийства», со временем я стал различать в мрачном облаке скорби и ненависти к себе возможность искупления. Я начал снова мечтать об Анжелине. Вспоминал нашу любовь, ее щедрость и широкую натуру. Войдя в мою жизнь, Анжелина словно извлекла из плотно закрытой раковины мою пугливую и робкую душу. Именно она научила меня жить. Я вспоминал нашу почти телепатическую близость, то, как мы смеялись, ласкались, шептали на ушко друг другу разные глупости. Мой романтизм и ностальгия возвышали Анжелину, поднимали ее на пьедестал, заставляя забыть о том, что она была просто женщиной и ей были свойственны недостатки и слабости. И все же я никогда не забывал, что прежде всего мы с Анжелиной были друзьями. И сейчас мы страдали, пусть и по-разному, но переживая одно горе. Кто знает, возможно, мы обретем утешение в объятиях друг друга. Кто знает, возможно, — и здесь доводы рассудка отступали перед моим неистовым воображением — мы снова полюбим друг друга и, презрев законы физики и метафизики, повернем время вспять. Нам не дано поднять из могилы Ивэна, и, признаюсь тебе, читатель, в глубине души меня это радовало. Ивэн, этот змий, ныне стал прахом, и я не видел причины, почему бы нам с Анжелиной не попробовать возродить наш потерянный рай.

В свою защиту должен сказать, что физически в то время я был как никогда близок к смерти. Денег у меня осталось сущие гроши, но я не испытывал никакого желания пойти и заработать себе на пропитание, да и есть совсем не хотелось. Словно путник, заплутавший в пустыне, я начал видеть миражи. Мечта о том, что мы с Анжелиной снова полюбим друг друга, была самым ярким из них. Однако эта смехотворная, нелепая мечта, по сути, вытащила меня из могилы. Без надежды и желания, которые рождали во мне воспоминания об Анжелине, тем летом я просто уморил бы себя голодом.

Вместо этого я начал есть, выходить на улицу, копить силы. Спустя неделю после того, как я снова начал мечтать об Анжелине, я смог недолго постоять около ее дома. Не знаю, почему я не постучался в дверь. Трусость, ставшая привычкой? В дом вбегали слуги, выносили мебель и картины, а я как дурак безмятежно следил за их суетой, не задумываясь о причине. И только на следующий день после обеда, когда, одолев дрожь, я постучал в знакомую дверь, все разъяснилось. Служанка Анжелины Жанетт, узнав меня, вскрикнула. В глазах девушки промелькнули страх и боль.

— Слухи о моей смерти… — бодро начал я, но она не улыбнулась в ответ.

Наконец мне удалось успокоить Жанетт, убедив ее (хотя вряд ли сильно обрадовав), что я не призрак, и служанка рассказала мне, что ее госпожа сегодня навсегда оставляет Англию. Она не знала, куда отправляется Анжелина («Откуда мне знать, сэр, об этом все только шепчутся»). Наконец расстроенная Жанетт призналась: «Только прошу вас, сэр, не проболтайтесь, что это я вам сказала, но если вы поспешите, то можете застать ее на перроне. Я слышала, как повар говорил, что поезд отходит в три от вокзала Виктории».

Я посмотрел на часы — до трех оставалось сорок пять минут, поблагодарил Жанетт и бегом устремился на вокзал.

Благодаря какому-то чуду я нашел ее сразу. В толпе я заметил, как Анжелина выходила из наемного экипажа, и у входа в вокзал мне удалось перехватить ее. Мне показалось, что скорбь Анжелины так велика, что даже мое воскрешение не слишком ее тронуло. Ее служанка и та восприняла мое неожиданное появление гораздо живее. Анжелина побледнела, но в ее глазах я не прочел особого удивления, словно она ждала меня, словно никогда не верила в мою смерть. До трех оставалось десять минут, а ей еще нужно было дойти до платформы, но Анжелина не выказала никаких признаков нетерпения, когда я схватил ее за руки и стал умолять выслушать меня. Ее слуги бросали на меня угрожающие взгляды, но она велела им отправляться на платформу и ждать ее там. Когда они ушли, Анжелина подняла глаза. Вокруг нас шумел вокзал, но мы были словно внутри непроницаемого для взглядов остальных громадного пузыря. Мои воспоминания об этом мгновении схожи с воспоминаниями о нашей встрече в кафе Риджентс-парка. Тогда мне тоже казалось, будто время замедлилось и от остального мира нас отделяет прозрачная непроницаемая стена. Вот только сегодня все было наоборот: первый разговор и последний, начало отношений и их конец. Когда ее серые глаза поглотили меня, я внезапно понял, что забыл, о чем хотел говорить. Я просто стоял и кусал губы.

— Не нужно так нервничать, — сказала Анжелина.

В ее глазах и голосе читалось искреннее сочувствие. Не помню, что я ответил. Сказать по правде, я вообще не помню, что говорил в тот день, но звук ее голоса словно прорвал плотину, и я начал бессвязно лепетать. Вероятно, пытался объяснить, как люблю ее, клялся, что никто в целом свете не сможет заменить мне ее, умолял вернуться ко мне, но прежде признался Анжелине во всем. Теперь она знала, что я — убийца.

Плакала ли она или мне это только привиделось? Несколько мгновений она молчала, а затем я услышал ее спокойный уверенный голос. Она сказала, что я очень много значу для нее. Странно, но я почти не помню ее слов. Наверное, я был так взволнован, что почти не слышал. Возможно, в тот миг в голове моей вертелись новые клятвы и оправдания. Как бы то ни было, в памяти остались лишь обрывки фраз: «Ты для меня словно наркотик: чем дольше я вижу тебя, тем больше мне хочется смотреть… Я никому не говорила тех слов, которые говорю тебе… Я никогда не забуду время, которое мы провели вместе…»

Я слушал ее, и меня переполняли возбуждение и радость, но в глубине души я чувствовал: что-то не так. Последние слова Анжелины и поныне звучат в моих ушах: «Но, Джон, тому, что ты сделал…»

Она замолчала. В дальнейших словах не было нужды. Земля разверзлась и поглотила меня. Пламя стыда испепелило меня.

Я кивнул, пытаясь унять слезы. Она отвернулась и пошла вдоль платформы. Несколько секунд я смотрел ей вслед, сознавая, что никогда больше ее не увижу. Но когда Анжелина прошла сквозь калитку, я не выдержал. Я кинулся за ней, выкрикивая ее имя. Она шагнула назад, наклонилась и что-то шепнула мне на ухо. В это мгновение раздался паровозный гудок, и часть фразы потонула в шуме. Сколько раз я пытался мысленно вернуть этот миг и расслышать фразу целиком: «Ты… мне дорог…»