Монс Каллентофт - Летний ангел

Даниэль.

Раньше она его не видела. Должно быть, подошел позже.

— Нет.

— Ничего?

Малин видит толпу репортеров, голод в их глазах, любопытство и усталость — все то же, что и у них самих. И прежде, чем она успевает осознать происходящее, с ее губ слетают слова:

— Мы связались с психоаналитиком, который создал психологический портрет преступника или преступницы. По всей вероятности, речь идет о человеке, который сам подвергался насилию, с глубинными нарушениями образа собственного «я». Этот человек является частью общества, однако оказался на обочине. Больше я ничего не могу сказать.

— Как зовут психоаналитика?

— Этого мы, к сожалению, не можем раскрыть.

Карим глотает тот факт, что Малин выдала журналистам информацию, которую до того ни с кем из коллег не обсуждала, и сочтя, что она безвредна, добавляет от себя:

— Этот портрет неофициальный, составлен на скорую руку. В Центральном управлении криминальной полиции ведутся работы по созданию более полной версии.

— А Сулиман Хайиф? Вы продолжаете держать его в следственной тюрьме? Есть ли новые доказательства против него?

— Он пока остается в следственном изоляторе.

— Но вы думаете, что его скоро можно будет исключить из списка подозреваемых?

— Без комментариев, — говорит Карим. — Это все.

Несколько журналистов хотят взять интервью у Малин, но она отмахивается со словами:

— Дома меня ждет дочь. Я тороплюсь к дочери, извините.

Туве и Малин доедают пиццы, которые Малин купила по дороге, они уже остыли, но в такую жару холодные даже вкуснее.

Туве все еще не пришла в себя после долгого перелета. Она проспала весь день, так и не поехала купаться, даже не виделась с Маркусом, хотя и разговаривала с ним по телефону.

— Когда ты встречаешься с Маркусом? — спрашивает Малин, отправляя в рот последний кусок пиццы.

— Завтра, — сухо отвечает Туве, и Малин слышит по невеселому тону, что конец любовной истории не за горами.

«Жаль, — думает Малин. — Мне очень понравились Биргитта и Ханс, родители Маркуса. Так хорошо было посидеть с ними за ужином, пообщаться в расслабленной и приятной атмосфере».

— Ты скучала по нему на Бали?

— Не знаю, мама. Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? Тебе обязательно парить мне мозги Маркусом?

В гостиной слышатся позывные выпуска новостей.

— Там, возможно, покажут меня, — говорит Малин, и Туве сияет.

— Ой, хочу посмотреть!

Их сюжет третий, и в отсутствие другой информации много места уделено психологическому портрету. Малин показывают крупным планом в тот момент, когда она отвечает на вопрос; ей кажется, что она старая, усталая и измотанная, жалеет, что не накрасилась, не причесалась, хотя Карим советовал ей это сделать.

— Ты просто супер, мама, — говорит Туве и криво улыбается.

— Спасибо, это согревает.

— А что, тебе холодно?

— Да брось.

И еще одна вставка с Малин, когда ее просят дать интервью, а она нетерпеливо отмахивается от камеры со словами: «Я спешу домой к дочери».

У Туве удивленный вид.

— Зачем ты это сказала, мама?

— Не знаю. А что, глупо звучит?

— Нет, но как-то непривычно.

Затем идет прогноз погоды. Зной будет продолжаться. Облегчения пока не ожидается.

Женщина-полицейский. Малин Форс. Передо мной на телеэкране в моей тайной комнате. Складские полки прогибаются, а запах для меня не существует — только жар, ад, который я нашла сама и через который должна пройти.

Я видела, как она плавала.

В «Тиннисе».

Освежалась среди адской жары.

Она воображает, что знает, кто я? Что она может позвонить какому-то психоаналитику и узнать, кто я есть?

Говорить такое в телевизор — на всеобщее обозрение!

Если бы что-нибудь в этой треклятой жизни давалось легко, я давно выполнила бы свою миссию.

Мы могли бы снова быть вместе.

Никому из нас не надо было бы бояться или чувствовать одиночество.

Я буду как огонь — уничтожать, создавая возможности для новой жизни.

Скверна прекратит существовать, ты осквернил меня, как все всегда оскверняли меня.

Ты шевелишься во мне.

И то, что я сейчас видела, есть верный знак. Шуршание белых паучьих щупальцев с когтями кролика в пыльной кровати. Чтобы я потрясла когтями кроликов над ее шеей? Вот чего ты от меня хочешь?

Попробую когти. Они снова порвут тебя. Я отмою добела, я сделаю это. Твоя кожа станет белым платьем. Невозможно отследить, не так ли? Как вибратор. Я купила его за наличные в городе год назад. Он много таких продал, так он сказал. Я чувствовала, что он мне пригодится.

Я покажу тебе. Она станет тобой, ты станешь ею.

Ты ведешь меня в правильном направлении, Малин Форс. Боль рождает боль, боль рождает любовь. Ты упомянула свою дочь по телевизору. Почему? Наверное, она для тебя единственный свет в окошке.

Надеюсь, что она подойдет по возрасту.

Мой летний ангел.

Чистая любовь летних ангелов.

Я вижу это по тебе.

Ты тоскуешь по возрождению любви, как и я.

Я избавлюсь от своей тоски, твоя начнется.

Равновесие.

Возможно, его-то и не хватает?

Чего не хватает мне.

Нам.

52

Двадцать третье июля, пятница

Смотри, вон Туве катит на своем велосипеде, осторожно, чтобы не попасть в аварию, — лучше добраться до места попозже, чем не добраться вообще.

Крыша отеля «Экуксен», парк Тредгордсфёренинген — как желто-зеленый мираж, вода «Тинниса» — бассейн кажется голубым сияющим обещанием.

Она должна с кем-то встретиться, правда?

Да, мне так кажется.

С нами?

Нет.

Я не хочу этого, одна мысль приводит меня в отчаяние.

Вот она переезжает по мосту через Тиннербекен, а затем с усилием поднимается на возвышенность в сторону Рамсхелля.

Там живут богатые.

Она не богатая.

Нет.

Теперь мы больше не видим ее.

Ее скрывают от нас кроны деревьев.

Но ты тоже это чувствуешь, да, София?

Да, я это чувствую.

Она должна быть осторожна.

Осторожна.

Маркус.

Как странно. Поначалу она просто не могла без него, потом все стало привычным — не то чтобы скучным, но привычным. Не то чтобы он стал просто приятелем — но все стало не так, как вначале.

Уезжая на Бали, Туве знала — она не будет скучать по нему, и понимала, что это означает.

Дома жарче, чем там. И свет бьет в глаза в десять раз сильнее. Повезло, что у меня хорошие солнечные очки.

Мама не любит надевать солнцезащитные очки, считает, что они искажают реальность. А я люблю, когда мир становится чуть желтее.

Сердце бьется в груди, когда она стоя жмет на педали, поднимаясь на холм Рамсхельсбаккен, мимо кирпичных вилл и больших деревянных домов, в которых обитают самые уважаемые жители города.

К ним относятся мама и папа Маркуса. Оба врачи. Поначалу ей это тоже нравилось: их большой дом, где все не как у нее дома. Это было почти как в книгах, которые она читала: женщина из народа, мужчина из высшего общества, вроде принца или графа.

Но к дому она тоже со временем привыкла. И здесь не так, как в книгах. Бали — вот где все оказалось необычным.

Теперь она едет в гости к Маркусу. Он обещал придумать что-нибудь интересное и, должно быть, понял по ее голосу, когда они разговаривали вчера вечером, что она вся в сомнениях. Она размышляла над этим вчера перед сном, и ей уже не удавалось представить себе, что они встретятся с Маркусом, как раньше, — то есть встретиться-то они могут, но не так.

Как объяснить ему это?

Похоже, она значит для него больше, чем он для нее.

Белый фургон на малой скорости обгоняет ее, наверное, разыскивает какой-то адрес, садовник или что-то в этом духе.

Вот и их белая кирпичная вилла. Большие яблони в саду имеют грустный вид, стволы, кажется, вот-вот переломятся от зноя. Входная дверь распахивается еще до того, как Туве успевает завести велосипед на выложенную каменной плиткой дорожку.

Маркус. Стройный и бледный. Улыбается.

Туве улыбается ему в ответ и думает: «Надеюсь, улыбка получилась искренней. Но как удачно, что он не может заглянуть мне в глаза».

Затем она думает: «Неужели все всегда так кончается? Когда ты больше не влюблен, все кажется таким скучным? Неужели нет других вариантов?»

Карин Юханнисон беспокойно бродит по своему кабинету: встает, снова садится, кладет ноги на стол. Розовый лак на ногтях идеально подходит к тонким розовым полоскам на ее сандалиях от «Прада». Купила их весной в Милане, когда они с Калле ездили на выходные за покупками.