Никки Френч - Голоса в темноте

— Я задыхалась. Чуть не умерла.

— И это все?

— Нет, нет!

Подозрение расплывалось во мне, будто клякса. Я понимала, что должно было последовать дальше, но не испугалась. Я уже умерла. И все это не имело значения.

— И что же еще?

— Я не хочу умирать! — выкрикнула Сара. — Готова на что угодно, только бы жить.

— Ах ты глупая маленькая сучонка! Я же тебе говорил, мне не надо что угодно. Пойми, мне не заплатили выкуп. Сказать тебе почему? Потому что я не требовал выкупа, кхе-кхе-кхе. — Он рассмеялся собственной шутке.

— Если я вам скажу что-то очень важное, вы меня не убьете?

— Попробуй.

— Так убьете или нет?

На несколько секунд воцарилось молчание. Он забеспокоился.

— Сначала скажи, а там посмотрим.

Но Сара только всхлипывала.

— Говори, черт тебя побери!

— Вы обещаете оставить меня в живых?

— Давай выкладывай, — потребовал он. — И я тебя отпущу.

Сара долго не отвечала. Я считала ее судорожные вздохи и знала, что она сейчас скажет.

— Здесь кто-то есть. Теперь отпустите меня.

— Что за дьявольщина?

Он вскочил и огляделся, и в этот момент я вышла навстречу ему из тени. Подумала, не наброситься ли на него, но решила, что это неудачная мысль. Он стоял от меня не меньше чем в десяти ярдах. Слишком много времени у него в запасе. Посмотрела за его спину на дверь. Но она могла бы с тем же успехом находиться на Луне. Его глаза сощурились — он старался разглядеть меня в полумраке сарая.

— Ты? — От удивления у него отвалилась челюсть. — Как, черт возьми, ты сюда...

Я сделала в его сторону шаг. Я не взглянула на Сару. Смотрела прямо ему в глаза.

— Я тебя нашла. Хотела найти. Не могла не искать.

— Это я тебя искал. — Явно сбитый с толку, он оглядывался, стараясь выяснить, был ли со мной кто-нибудь еще.

— Я одна. — Облегчая ему задачу, я подняла руки. — И взгляни: у меня ничего нет.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил он. — Ну, теперь ты попалась. Тогда удрала, но теперь не уйдешь.

Я улыбнулась. Теперь я совершенно успокоилась. Больше ничего не имело значения. Я думала о проведенных в темноте днях — раскачивала языком воспаленный зуб. Вспоминала. Оживляла в сознании.

— Что значит «попалась»? Я вернулась. Захотела и вернулась.

— Ты об этом очень сильно пожалеешь, — прорычал он.

— Что ты хочешь с ней сделать? — Я шагнула к нему. — Я слышала все ваши разговоры. — Еще один шаг. Теперь нас разделяло всего несколько футов. — Слышала, как ты называл ее своей дорогушей. Но у меня возникло ощущение, что это я должна быть на ее месте. Забавно?

— Нисколько, — подозрительно покосился он на меня.

Новый шаг.

— Я по тебе скучала.

— Ты от меня сбежала.

— Испугалась, — возразила я. — Но потом все обдумала. Ты меня укротил. Никто никогда не понимал меня так, как ты. Теперь я хочу понять тебя.

— Ты ненормальная, — улыбнулся он.

— Это не важно. Я здесь, в твоих руках. Но хочу разобраться с одной вещью. — Еще шаг. Теперь я стояла от него совсем близко.

— Какой?

— Все время, пока мы оставались вместе, ты был только голосом в темноте — ухаживал за мной, кормил. Я беспрестанно думала о тебе, старалась представить, какой ты есть.

Ты позволишь один раз тебя поцеловать? — Наши лица сблизились. От него дурно пахло — чем-то сладковато-химическим. С такого расстояния его лицо казалось совершенно обычным. Ничего пугающего. Ничего особенного. — Посмотри на меня, — продолжала я, так и не опустив рук, чтобы он видел, что в них ничего нет. — Я перед тобой и прошу всего одного прикосновения. — Наклоняясь, я старалась думать, что передо мной не человек, а овечья голова. Это было очень важно, и я представляла, что имею дело с мертвой овечьей головой, которую отрубили от туловища. — Только один поцелуй. Мы оба невероятно одиноки. Всего один. — Я тихонько коснулась его губ. «Теперь осторожнее. Не вздумай спешить». — Как я этого ждала. — Еще поцелуй. Я тихонько подняла руки к его лицу и коснулась ладонями щек. Не время. Еще не пора. Мертвая овечья голова. Язык, терзающий больной зуб. Я отстранилась, с грустью на него посмотрела и ударила большими пальцами в глаза. Ничего страшного — ведь это всего-навсего глаза на черепе мертвой овцы. Овцы, которая держала меня в темноте и мучила. У меня были длинные ногти. Другими пальцами, словно птичьими когтями, я вцепилась ему в виски, ввинчивала острые кончики в глазницы и с интересом наблюдала, как по коже потекли водянистые струйки желтоватой, словно гной, жидкости.

Я думала, от тут же меня сцапает. Немедленно убьет. Разорвет на куски. Но он меня даже не коснулся. И я смогла отступить и вытащить запачканные пальцы. Странный стон вырвался из его нутра — не стон, а вой. Он вскинул руки к глазам, тело сложилось пополам, и, хныкая и поскуливая, он принялся извиваться на полу.

А я сделала шаг назад, чтобы меня не достало это похожее на личинку существо. Извлекла из кармана платок и вытерла с пальцев грязь. Несколько раз глубоко вздохнула. Мне казалось, я тонула, но теперь, вынырнув на поверхность, радостно наполняла легкие прекрасно чистым, живительным воздухом.

Глава 29

На небе по-прежнему светила луна и мерцали звезды. От мороза все сверкало в ночной полутьме. Это был мир льда, снега и покоя. Холод обжег мне лицо. Я спокойно вдохнула и ощутила, как чистый воздух проник в рот, затем в горло и устремился вниз. Выдохнула и наблюдала вьющийся изо рта парок.

— Ох-ох, ну-ну.

Это жалобно, как зверек, ныла Сара — не плач, а соединение на высокой ноте всего двух слогов. Слов я различить не могла. Я крепче обняла ее за шею, чтобы она не упала, и Сара, хныкая, повисла на мне. Такая легкая — сколько же ей лет? — подумала я. Сара казалась сопливым, немытым ребенком. У нее подкосились ноги, и она упала ко мне на грудь. Я почувствовала запах сальных волос и едкого пота.

Сунула руку в карман, достала мобильник Бена и набрала 999.

— Какую вам нужно службу? — спросил женский голос. И я на мгновение растерялась. Все, кроме пожарной команды. Я сказала, что есть раненые и совершено серьезное преступление. Требуется две кареты «скорой помощи» и полиция.

Убрав телефон, я посмотрела на Сару. Ее немного приплюснутое лицо было мертвенно-бледным. Лоб в прыщах, губы распухли и поджаты в молчаливой гримасе испуга. Похожа на загнанного зверя. Я различила синяк на шее, где ее стягивала проволока. Девушка дрожала. На ней была только майка с длинными рукавами, хлопчатобумажные брюки, толстые носки, но никакой обуви.

— Держи. — Я сняла с себя стеганую куртку и, набросив ей на плечи, подняла воротник, чтобы не страдало от холодного ветра лицо. — Знаю, каково тебе теперь, была в твоей шкуре. — И снова обняла ее за плечи.

Дрожащее существо что-то пискнуло, но я не разобрала слов.

— К нам скоро приедут, — успокоила я ее. — Тебе больше не грозит опасность.

— Извиниизвиниизвини...

— Ах ты об этом...

— То была не я. Сумасшедшая. Думала, что мне придется умереть. — Она расплакалась. — Не сомневалась, что так и случится. Совершенно рехнулась.

— Да, — отозвалась я. — Я сама была такой же. Но теперь нет.

Синие мигалки и сирены — автомобили спустились по улице. Две кареты «скорой помощи» и две полицейские машины. Распахнулись дверцы, и к нам бросились люди. На нас уставились глаза, руки оторвали нас друг от друга. На землю поставили носилки. Двоих я отправила в сарай. Рядом, не переставая, всхлипывала Сара, пока ее плач не перешел в икоту. Ее успокаивали. Сквозь бормотание я услышала слово «мама». «Где мама?»

Мне на плечи накинули одеяло.

— Со мной все в порядке, — сказала я.

— Полежите, — посоветовали мне.

— Я вполне могу идти.

Из сарая раздались крики. Один из тех двоих медиков в зеленых комбинезонах выскочил на улицу и что-то сказал молодому полицейскому.

— Боже мой, — проговорил тот и пристально посмотрел на меня.

— Он убийца, — объяснила я.

— Убийца?

— Но больше никому не причинит вреда, потому что не видит. Он теперь не опасен.

— Пойдемте в «скорую помощь», милая, — уговаривали меня, словно я билась в истерике.

— Позвоните инспектору Джеку Кроссу, — потребовала я. — Я Эбигейл Девероу. Эбби. Скажите, что я выколола ему глаза. Он больше никогда не сумеет меня разглядеть.

Первой увезли Сару. Я забралась во вторую машину «скорой помощи», и вместе со мной сели еще двое — медик и женщина-полицейский. Позади я слышала настойчивые крики и завывание спешившей по улице третьей «скорой помощи». Однако это меня уже не касалось. Я откинулась и закрыла глаза, но не потому что устала — наоборот, голова была свежей, словно я хорошенько выспалась. Я хотела отключиться от вспышек света вокруг и пресечь все возможные вопросы сидящих рядом людей.

Наконец я обогрелась. Вымыла волосы шампунем, отскоблила кожу и подстригла до самого мяса ногти на руках и на ногах. Трижды вычистила зубы и прополоскала горло каким-то снадобьем, от которого мое дыхание до самых легких приобрело аромат мяты. Я сидела на кровати в глупой красной ночной рубашке, укрывшись жесткими гигиеническими простынями и тонкими грубоватыми одеялами, и пила чай с тостом. Три чашки обжигающе горячего сладкого чая и мягкий тост — белый хлеб и масло. Хотя не исключено, что маргарин. Масла в больницах обычно не бывает. На моей тумбочке стояли желтые нарциссы в пластмассовой вазе.