Лес Самоубийц - Джереми Бейтс

«хорошим парнем».

— Он хотел стать актером, — неожиданно произнесла Нина. — Представляешь? Актером!

Я промолчал.

— Он был умный, — продолжала она. — Он мог бы заняться чем угодно. Стать врачом, адвокатом, бизнесменом. Но он хотел стать актером — известным актером. Все говорили ему, что это недостижимая мечта. Но как это может быть недостижимой мечтой, если другие достигли ее? Они ведь добились. Мы видим их по телевизору, в кино. Значит, кто-то все-таки добивается. И он хотел попасть в их число. Он был такой симпатичный. И страстный. Он умел изображать других людей. Как Вуди Аллен. Он умел изображать Вуди Аллена и многих других.

— А он где-то играл?

— Не-а.

— Реклама? Школьный театр?

— Мне он не рассказывал. Он боялся выступать на публике.

Я поднял брови:

— Но ведь он хотел стать актером!

— Глупо звучит, правда?

После секунды замешательства я удовлетворенно выдохнул. На самом деле, это хорошо. На мгновение я представил себе Бена, полного детского задора и оптимизма. Таким я и хотел его запомнить. Не синим изгаженным трупом, свисающим с ветки.

До меня долетели голоса Джона Скотта и Томо, которые о чем-то беседовали. Когда я поглядел в их сторону, Томо передавал Джону один из своих комиксов.

Нина подобрала маленькую палочку и провела линию на земле. Это было короткое, напряженное движение, которое она повторила трижды.

— Он не самоубийца, — произнесла она вдруг.

— Нина, мы уже говорили об этом…

— Ты видел фото.

Я снова припомнил изображение. Белесый силуэт с четко очерченными контурами в свею костра. Смутные очертания лица.

— Это грязь на линзах. Искажение.

— Только на одной фотографии?

— Ты веришь в то, во что хочешь верить.

— Проецирование, — твердо выговорила она.

— Да.

— Итан, очнись! Если ты не видишь чего-то, это не значит, что это не существует. Миллионы людей верят в привидения. Ты хочешь сказать, что они все заблуждаются?

— Именно.

— Тогда ты дурак.

— Миллионы людей верят в Бога. Это не значит, что он существует.

— Ага, — ответила Нина.

— Что «ага»?

— Ты христианин?

— Я крещеный, но не религиозен.

— Так я и думала. Вот в чем твоя проблема.

— Моя проблема?

— Ты ни во что не веришь. У тебя нет веры. Ты всегда остаешься скептиком. Это все равно что спорить против стены.

— Со стеной.

Нина поморщилась:

— Желаешь перейти на иврит?

— «Против стены» звучит прекрасно.

— И что происходит, когда мы умираем, как ты думаешь, Итан?

— Ничего.

— Это сильно давит, не так ли?

— Наверное. Но если я и скажу, что во что-то верю, это не изменит того, что я чувствую.

— Хорошо, Итан. Но я-то верю. Я верю в Бога и в жизнь после смерти. Потому что мы здесь и у нас есть какое-то предназначение. Кто-то несет за нас ответственность. И даже если ты не знаешь, что произойдет потом, это не означает, что после смерти не будет ничего.

Я промолчал. У меня не было желания читать нотации, но мое видимое безразличие только разозлило Нину.

— Бен бы не покончил с собой, — продолжила она. — Он был счастлив. Он хотел стать актером. Если у тебя есть мечта, ты не станешь вешаться на ровном месте.

— Тут ты права.

— И что?

— Он был под кайфом.

— Хреновое оправдание.

— Ничего подобного. Наркотики подавляют сознание, заставляют творить что-то, на что бы никогда не решился.

— Только не Бена, — упрямо повторила она.

— Нина, ты сама сказала, что Бена увлекала тема суицида. Может быть, ты не знаешь всей истории. Может, Джон Скотт прав и Бен сам по себе был склонен к самоубийству. Некоторые люди… Ты никогда не сможешь распознать это. У него была предрасположенность, а тут он еще принял немного наркоты…

Нина начала нервно чиркать палочкой по земле. Отвернувшись, она сказала:

— Есть одна вещь, которую я от тебя утаила. Я тебе немного соврала вчера.

Я округлил глаза.

— О чем?

— Бен не был увлечен темой суицида. И идея с визитом в Лес Самоубийц не ему принадлежит.

— Но ты говорила, что его друг…

— Его друг… его подруга не совершала самоубийства. Она пыталась. Она взяла на кухне нож, наполнила ванну горячей водой и порезала себе запястья.

— И что… кто-то ее нашел?!

— Китаянка, у которой она жила. Китаянка вызвала полицию, доктора спасли девушку.

До меня стало медленно доходить. Я поглядел на запястья Нины, скрытые длинными рукавами ее желтой штормовки.

С кривой улыбкой Нина закатала рукава и сняла розовые напульсники, под которыми оказалось несколько белых шрамов. Раны выглядели довольно свежими.

— Господи, Нина, что… — Я осекся. — Он тебя все-таки изнасиловал?

— Я не смогла применить прием карате. И не смогла убежать. Он изнасиловал меня в том переулке, а потом просто сел в свое такси и уехал.

— Нина, господи, мне жаль. Мне очень жаль.

Она молча кивнула.

— Значит… — Я чувствовал, что мне нужно что-то сказать. — Посмотреть на Лес Самоубийц было твоей идеей?

Она вновь кивнула.

— И это ты взяла ту книжку с поляны?

— У меня в рюкзаке была еда. Я не хотела хранить эту книжку рядом с едой и положила ее к Бену.

— А Бен знает… Знал? Про запястья, я имею в виду?

— Нет, я никогда ему не рассказывала ни про изнасилование, ни про попытку самоубийства.

— Он никогда не видел шрамы?

— Я не показывала ему. Ты знаешь, Итан, мы с Беном были больше друзьями, чем парой. У нас никогда не было секса. Мы спали в одной постели, целовались иногда, но никогда не занимались любовью. Представляешь? Он попытался однажды, в Таиланде, но я дала ему понять, что не хочу. Он принял это. Я тебе уже говорила, мне кажется, он любил меня. Или любил идею того, что влюблен в меня. Он был большим романтиком. Делал все, что я просила. — Нина отложила палочку. — Ты думаешь, что я сумасшедшая, Итан? Ты теперь плохо обо мне думаешь?

— Нет, ничуть, — честно ответил я.

— Хорошо. Потому что мне не все равно, что ты обо мне думаешь.

Она прильнула ко мне и поцеловала в губы. У нее были мягкие губы, и поцелуй был долгим. Это оказалось столь неожиданно, что я не шевельнулся. И не оттолкнул ее.

Потом Нина поднялась и ушла к себе в палатку.

24

Я пытался не придавать большого значения поцелую. Нина переволновалась, она была сильно расстроена и выразила так благодарность за возможность излить мне душу, не более того. Думать, что между нами что-то есть, бессмысленно — и даже опасно. Гораздо больше меня потрясло ее признание. Я был поражен тем, что Нина