Джон Трейс - Заговор по-венециански

1777 год

Рассвет, словно румянец на щеках девы, окрашивает стены церкви авторства Палладио.[38] Пройдет всего несколько часов, солнце поднимется над островом Сан-Джорджио, и величественный колонный фасад засверкает, приковывая к себе взгляды пешеходов с пьяццетты. Но пока церковь виднеется лишь смутным силуэтом в блеске нарождающегося утра.

Томмазо садится в лодку. В другой день юный монах отправился бы на ней по тихим утренним водам, гребя во всю силу. Однако сегодня Томмазо даже не думает выходить в канал.

Уединившись в лодочном сарае, он разглядывает серебряную табличку.

Для чего она понадобилась матери? Зачем хранить ее? И почему так волновалась мать, кому табличка достанется?

Обдумав все «почему», Томмазо принимается за карандашный эскиз таблички — выполняет его на листе бумаги, прихваченном в обители. В длину табличка умещается между запястьем и кончиком среднего пальца. В ширину она не более четырех пальцев. Обратная сторона отполирована и несет на себе письмена на неизвестном языке. Томмазо знает латынь, иврит и немного египетский, однако надписей понять не может. Они то ли греческие, то ли еще какие… Спросить бы совет у аббата, но что-то останавливает.

Монах взвешивает табличку в руках. Тяжелая. И несомненно, очень дорогая. Потому-то мать и берегла ее. Фамильное серебро? Хранить его надо всегда и везде, держать только в пределах семейного круга. И сбыть исключительно в тяжелейший день.

Гравировка на лицевой стороне прекрасна. Детализация поражает. Человек, изображенный на табличке, определенно — человек Божий. Посох с крючковатым навершием, на который насажен священник, напоминает патерицу, посох епископа. Может, человек — араб, изауриец?

Чем дольше Томмазо разглядывает изображение, тем больше священник напоминает ему жрецов, каких римляне называли гаруспиками, этруски — нетсвисами. И если жрец на табличке нетсвис, тогда понятно, почему некоторые буквы в надписи похожи на греческие, а прочие не знакомы совсем. Позади жреца — подобие врат, сплетенных из змей. Змея — символ Сатаны, и потому табличка символизирует борьбу жреца со злом, не иначе. Вот только врата показаны не полностью: змеи как будто выползают из-за края таблички. Похоже, это лишь кусочек одной цельной работы. Вспоминаются слова матери: «Твоя сестра на год тебя старше. Ее я передала под опеку монахинь, и с ней — такая же шкатулка».

Интересно, какая она, старшая сестра, где она и что с ней стало? Что с ее деревянной шкатулкой и долей материнского наследства?

Томмазо думает и о матери, пробуждая чувство, которое долго в себе хоронил. Прижимает к груди серебряную табличку и возвращается в монастырь. Между Томмазо и табличкой теперь неразрывная связь. На мгновение юноша мысленно увидел, как мать одаряет дитя первой игрушкой.

Во многих окнах горят свечи: святые братья спешат закончить дела и занятия до завтрака. А в голове у Томмазо вертится предупреждение: «Пусть вам и больно, однако будет лучше (для тебя, сестры и для всех), если ты не станешь искать сестру».

И Томмазо решает сделать то, что сделать должен был в самом начале. Он идет в кабинет к аббату. Натянутые нервы звенят, когда он стучится в тяжелую дубовую дверь.

— Да, войдите.

Щелкнув ручкой из кованого железа, Томмазо входит в кабинет.

Аббат — полный человек, ему под шестьдесят. Волосы его черны, как сажа, и ломки, а седые брови жестки и торчат. Он сидит, опустив голову, за широким столом и пишет что-то; на столе почти ничего нет, кроме тяжелого медного распятия, по бокам от которого стоят два подсвечника.

Пишет аббат, судя по всему, официальное письмо — на белой бумаге с водяным знаком в виде голубя. Послание отправится либо в церковный суд, либо в суд права, Томмазо не сомневается. В руке у аббата заточенное вручную гусиное перо, которое он макает в черные чернила. Цвет продиктован протоколом; пользоваться иным столь важной особе не приличествует.

Отложив наконец перо, настоятель монастыря спрашивает:

— Да, брат? Чем могу помочь?

Томмазо подходит к краю стола.

— Мать оставила для меня деревянную шкатулку, в которую я только что заглянул. И нашел вот это.

Он выкладывает серебряную табличку на стол.

Откинувшись на спинку стула, аббат сцепляет на животе пальцы рук и смотрит на Томмазо, как бы говоря: продолжай.

— Изделие, похоже, из серебра, и мать оставила мне его в наследство. Однако на обратной стороне есть странные письмена, а на лицевой изображен гаруспик. Хотелось бы узнать о табличке и почему мать оставила ее мне.

Потянувшись через стол, аббат подвигает табличку ближе к себе.

— Пусть она побудет здесь, брат. Я поищу для тебя сведения об этой вещице.

Тут же вспоминается просьба матери не оставлять предмет без присмотра.

— При всем уважении, преподобный отец, последней волей моей матери было не доверять ни в чьи руки эту табличку.

Аббат тепло улыбается и говорит:

— Дитя мое, при мне вещица в полной безопасности. И потом, как могу я что-то выяснить, если ты столь плотно прижимаешь ее к груди? Ну, позволь?

Томмазо чувствует смущение, но табличку отдавать не спешит.

— Я счастлив показать ее вам, но отдавать не рад. Может, достаточно изучить табличку при мне?

Святой отец теряет терпение.

— Где твоя вера, брат? — Он недобро смотрит на Томмазо. — Если не доверяешь мне, то не веришь и Богу! Эта вещь растлевает тебя. Ну-ка, отдай.

И все же Томмазо не спешит расставаться с табличкой.

Тогда аббат выходит из-за стола и становится лицом к лицу с Томмазо.

— Ты пришел за помощью и сам же проявляешь недоверие, оскорбляя меня. Отдай мне эту вещь, немедленно. Иначе наложу на тебя епитимью до воскресенья.

Томмазо не согласен с таким решением. Он хочет оставить табличку себе и покинуть комнату. И точно так же не смеет ослушаться аббата и потому кладет табличку на протянутую руку, чувствуя, как сердце опускается.

Развернувшись, аббат возвращается к себе на рабочее место.

— Ступай на службу, — велит он Томмазо. — Доброго дня тебе.

Томмазо кивает и уходит. Он ошибся и подвел покойную мать.

Глава 45

Остров Марио, Венеция

Погоня Тома Шэмана за воображаемой Тиной грозит сорвать визит карабинеров на остров. Однако — к немалой забаве окружающих — Том признается, что бывшая любовница ему только привиделась и что он принял за Тину хорошенькую, но слегка праздную художницу Лизу, которая как раз была на кухне.

За нелепую ситуацию цепляется Анчелотти. Он задает Вито и Валентине жару, вынудив майора извиниться перед хозяином-миллиардером и покинуть особняк вместе с большей частью команды.

Остается только Валентина. Она беседует с Франко Цанцотто, главой охраны, которого находит невероятно пугающим. На что Франко, собственно, и рассчитывает.

Полицейских он ненавидит. С детства они были его заклятыми врагами. Время прошло, но отношение к легавым не изменилось.

Цанцотто, не таясь, поедает Валентину взглядом — от холеных лодыжек до тонкой шеи, — как если бы симпатичная девушка-лейтенант была последним мороженым в пустыне.

И пока Франко ведет Валентину по длинному, обшитому деревом коридору, девушка старается не обращать внимания на похотливые взгляды. Есть дела поважнее.

Тупик. Франко привел ее к двойным сводчатым дверям из дуба.

— Откройте, пожалуйста.

Франко сладострастно ухмыляется.

— О, с удовольствием.

Выбирает ключ из увесистой связки и отпирает два висячих замка — в верхней и нижней частях дверей. Отодвигает железные засовы и сует ключ в скважину большого медного замка. Проворачивает.

Изнутри лодочный сарай удивителен.

Просто огромен.

— Постойте! — командует Валентина идущим позади офицерам. — Сначала фотограф.

Стройная женщина, ростом ниже Валентины, брюнетка с короткой стрижкой и наглым взглядом карих глаз, открывает металлический чемоданчик. Внутри — фотокамера «Никон».

Цанцотто прижимается к Валентине и шепчет:

— Мне бы вашу фотографию. Снимок нас с вами я бы никогда не забыл.

Не скрывая отвращения, Валентина отвечает:

— Не сомневаюсь. — Присутствие Франко заставляет ее нервничать и торопиться. — Быстрее, Мария. Давно уже надо было все приготовить.

Ну вот, оскорбила фотографа в лучших чувствах.

К Валентине снова прижимается начальник охраны.

— Когда закончите, позвольте, я отвезу вас домой. Вы мне попозируете, а потом и я вам.

Валентина отмахивается, пытаясь прогнать запах его пропитанного чесноком дыхания.

— Может, вы дадите мне поработать? Или я арестую вас за препятствие следствию.

Франко бросает на нее в ответ сердитый взгляд, но все же отходит. Сука, говорят его глаза. Фригидная полицейская сука.