Шепот питона - Ульстайн Cилье

Когда я в последний раз подходил к окну, чтобы посмотреть на дом, вместо него остался лишь черный пустой каркас, похожий на сгоревшего паука. Вода, которой пожарные продолжали его заливать, превращалась в серый плотный дым. Она мне позвонила. За полтора часа до того, как я примчался сюда, она мне позвонила. Какое же отчаяние билось в ее голосе! Может, это знак, что ее там не было? Ведь тогда она позвонила бы пожарным, а не мне? Может, она сейчас в отчаянии, но где-то не здесь? Может, то, из-за чего она впала в отчаяние, уже прошло; может, это какая-то ерунда, над которой мы вместе посмеемся, когда встретимся? Ее ведь там нет. Может, случилось то, о чем мы все время слышим, — люди, которые должны были быть на месте происшествия, но по какой-то случайности их там не оказалось? Сели не на тот автобус, замешкались по дороге, забыли что-то и очень вовремя вернулись… Такое же все время происходит, это совершенно обычная ситуация.

Конечно, все равно это трагедия. Дом сгорел, все вещи — тоже. Картины, которые Анита нарисовала за все эти годы и которые заполняли ее сгоревшую мастерскую. Все стены были увешаны рисунками и набросками — она ведь была такой талантливой… Недостаточно, чтобы зарабатывать этим на жизнь, это правда, но очень талантливой. А теперь все сгорело, совсем все. Трагедия… Но если она окажется живой, то нарисует новые.

Когда Анита бросила изучать маркетинг — а за обучение я отвалил немалые бабки — и решила стать художницей, я пришел в ярость. Она все еще не понимала, как глупо идти по жизни без постоянного источника дохода. Она хорошо рисовала, но это можно делать в свободное от прибыльной работы время. А Ингрид, конечно, ее поддержала. Последний раз, когда я ее видел, она с таким упоением рассказывала, какая талантливая у нас дочь, как замечательно, что у нее есть Бирк, в его лофте она сможет воплотить свою мечту о мастерской… Так что я стал тем самым несправедливым отцом, который пытается укротить огонь в душе своей дочери, который хочет превратить его из костра на Иванов день в спокойно тлеющий уголек.

Но моя дочь не поддавалась укрощению. Мне, наверное, следовало проявить чуткость, однако я так боялся, что она выбросит свою жизнь на ветер…

Дверь открылась. В комнату медленно вошел Сверре. Он не поднимал на меня взгляд.

— Как ты?

Сверре приблизился очень осторожно, словно его тяготила необходимость поговорить со мной. Он был похож на маленького мальчика. Это так бесит, ужасно бесит! Я ведь не стеклянный, не разобьюсь…

— Не спрашивай, как я, — услышал я рявкающий голос, совсем не мой. — Докладывай, что происходит.

Сверре кашлянул, присел на краешек дивана, сцепив руки на коленях. Было похоже, что он пришел сюда посочувствовать мне.

— Анита не берет трубку, — сказал я. — Только автоответчик. Может быть, она куда-то ушла, почувствовала себя лучше и ушла погулять… Ведь так?

Сверре поймал мой взгляд и внезапно успокоился. Подался ко мне, пытаясь заставить меня слушать его.

— Вы ведь не перестали искать только из-за того, что думаете, будто они внутри?

— Руе…

— Нет, — сказал я. — Не надо сидеть здесь и говорить мне «Руе». Вообще не трать на меня время; иди и найди моих дочь и внучку.

Я махнул рукой, хотел показать, как скверно, что не все силы брошены на их поиски.

— И не приходи, пока вы не найдете их.

— Руе, послушай, — Сверре взял меня за руку и посмотрел мне в глаза. — Мы нашли останки.

— Останки?

Лицо словно обожгло пламенем. Я хотел отстраниться, не хотел ничего слышать, но Сверре крепко держал меня.

— Мы нашли внутри обгоревшие останки взрослого человека. Предварительно это женщина. На руках у нее младенец.

Останки. Угольно-черный дом-паук, лежащий на спине. Мне приходилось видеть такие останки. Обгоревшие тела с выдающимися вперед зубами и пустыми глазницами, или просто скелеты в засыпанной пеплом комнате. Я прекрасно знал, как пахнет сгоревшая человеческая плоть. От этой мысли меня замутило.

— Вы ошибаетесь.

Сверре покачал головой:

— Нет, Руе. Мы не ошибаемся.

Мариам

Олесунн

Среда, 23 августа 2017 года

Я поднимаюсь по лестнице, а она уже стоит в дверях. Длинные, покрытые ярко-красным лаком ногти, платье в синий цветочек. По коже на ногах видно, что она постарела. Неестественно темный загар, короткие мелированные волосы — ничего не помогает. В молодости она была натуральной блондинкой, как и я.

— Вы только посмотрите! — Она обнимает меня за плечи. — Я видела тебя в новостях. Ты выглядишь совсем взрослой… А ведь я думала, ты никогда не научишься краситься.

Я выворачиваюсь из ее объятий, как подросток.

— Что, маме уже и обнять тебя нельзя?

Даже здесь чувствуется запах ее духов из магазина беспошлинной торговли.

— Я ненадолго, — говорю.

Она заходит в квартиру, приглашая меня войти. В коридоре висит табличка, на которой курсивом выведено: «Дом там, где твое сердце». Что-то новенькое. Когда я здесь жила, все стены были голыми — ну, может, зеркало висело или какой-нибудь плакат… Текст — чистой воды ложь. В этом доме сердца нет.

— Мне нужно поговорить с Патриком, — говорю я.

Мать улыбается, и мне это не нравится.

— Я давно не видела Патрика, — говорит она. — Он переехал отсюда… около двух лет назад, кажется. Даже не захотел приехать на Рождество к своей старушке-матери…

— Хорошо его понимаю, — говорю я. — Где он живет?

Она поправляет длинными ногтями прядь волос.

— Кажется, у меня есть адрес.

Машет мне рукой, приглашая пройти дальше. Я снимаю обувь и прохожу в гостиную. Здесь сделан ремонт, вся обстановка кремового цвета. Мне знакомы лишь углы, острые зарубки в моей памяти. Я сажусь на диван, пока она роется в бумагах в ящике.

— Ты не навещала его с тех пор, как он уехал? — спрашиваю я.

— Я была там один раз, сразу же как он переехал. Он не хотел со мной общаться — сказал, что я сломала ему жизнь.

— У него есть друзья?

Мать приносит небольшую адресную книгу, кладет ее на журнальный столик передо мной.

— А я откуда знаю? — говорит она. — Вы оба отвернулись от своей матери. Так что мне пришлось смириться с тем, что вы можете справиться без моей помощи.

Я вздыхаю.

— Мы давным-давно справляемся без твоей помощи.

Нахожу имя Патрика в книге и вырываю страницу. Она хочет возразить, но передумывает. Достает свой телефон.

— Я ему позвоню, — говорит она. — Так будет проще.

Я жду, пока она держит телефон возле уха. Меня пронзает мысль о том, что о своих ногтях она заботится лучше, чем о детях.

Мать качает головой.

— Не отвечает. Хочешь, дам его номер?

Я записываю номер на страничку с адресом и встаю. Подхожу и открываю дверь в нашу с Патриком комнату. Я жду, что она будет выглядеть точно так же, как и тогда, когда я уехала, но комната переделана в кабинет — здесь стоят компьютер, белый гардероб и диван. В том углу, где стояла моя кровать, где я лежала и боялась, что Патрик проснется и захочет чего-то от меня, теперь сушилка с белым постельным бельем.

На стене над кроватью когда-то висел плакат. Зеленая змея, обвивающая ветку дерева. Голова змеи была повернута ко мне, так что мы практически смотрели друг другу в глаза. Этот плакат по вечерам составлял мне компанию. Я лежала на кровати и изучала его; мне казалось, что мы разговариваем. Когда Патрик чего-то хотел от меня по ночам, именно змея мне помогала. Я поглядывала на нее и видела, что она улыбается мне. Она говорила мне, что боль пройдет, как проходят плохие сны. Что она заботится обо мне. И если я захочу, мы сбежим вместе. Она — со своего плаката, а я — из своего тела. И поиграем.

На стене, где висел плакат со змеей, теперь фотография лилии. Она стерла все следы.

Один ли Патрик виноват? Он был одиноким подростком, его захлестывали гормоны, а той, что должна была научить нас быть людьми, рядом не было. И если Ибен забрал именно он, я даже не знаю, что сделаю. Тогда и этой тоже не жить.