На дне озерном - Александра Косталь

защита, потому могла лишь мысленно молиться. Как умела, коряво и запинаясь через слово, но искреннее, чем когда-то.

И ей повезло.

Причём намного больше, чем той же Светлане Николаевне. То, что Матвей сотворил с ней, было худшим, что она когда-либо видела.

Жаль, она так и не успела сказать Дарье, что Хозяйка боится колокольчиков, а ворон совсем не друг.

Но руки опустились, и Матвей становился всё дальше и дальше, а впереди её ждали холод и смерть.

Так она думала, пока не распахнула глаза вновь, на этот раз в тёмном месте, за накрытым доверху столом.

– Что значит, что сделки не будет? Эй ты, рыбья башка, отвечай! – закричали прямо над ухом, прежде чем Тоня почувствовала металл около шеи.

Над ней возвышалась Дарья, держа что-то в угрожающей близости к коже. Она попыталась оглядеться, но толком ничего не увидела – слишком близко была игла, обдающая жаром.

Заговорённая.

Все, что Тоня смогла рассмотреть – это клок рыжих волос на груди. Даже сжала его в ладони и дёрнула, чтобы удостовериться, что он растёт из её головы.

Должно быть, её выгнали в тело… Хозяйки?

– Дарья, это я, Тоня! А Хозяйка – Василиса!

– Врёшь! – не слишком уверенно заявила она. – Всё время, что мы здесь, ты только и делаешь, что врёшь и выкручиваешься! Что, запахло жареным? Пришло время совсем абсурдного плана?

– Нет же, Даша, это и правда я! Ворон поменял нас местами, чтобы Хозяйку со дна вызволить!

Она напряглась ещё сильнее.

– Что за бред. Она и так может ходить куда угодно!

– Теперь уж точно, – тяжело вздохнула Тоня Хозяйкиным голосом.

– Ты знаешь, как отсюда выбраться?

Она растерянно заморгала.

– А… Где мы?

Даша закатила глаза, всё же убирая иглу. Тоня сама не поняла, чем убедила её это сделать.

– Ты выведешь меня отсюда, если действительно Тоня. А если нет, эта игла окажется у тебя в нёбе, чтобы больше не смогла с крючка сорваться, поняла?

Она быстро закивала, чем ещё сильнее убедила Дашу в правдивости своих слов.

Взгляд зацепился за блюдо на столе, что уже успели вскрыть. Слюни быстро потекли – не ела она уже очень давно. Но заинтересовала её другая деталь – аккуратно оставленный после скальпа локон волос на затылке – абсолютно седой и уже забрызганный кровью.

– Что, знакомый? – усмехнулась Даша, поднимая её за плечи. – Пошли уже!

– Твою бабушку же меньше недели назад похоронили, да? – как бы невзначай спросила Тоня, мысленно приготовившись получить пощёчину.

– К чему ты клонишь?

– Такие деликатесы делают из трехсуточных трупов. И ещё три дня череп настаивается. Я больше не знаю тех, кого так недавно похо…

Игла выпала из Дашиных рук. Она сама опустилась на ближайший стул, схватившись за голову. Тоню распирало от желания помочь, но что в такой ситуации могло стать утешением? Она представила, если бы такое сотворили с Матвеем, и вздрогнула, отгоняя от себя эту невыносимую мысль.

А с ним и правда сделали почти то же самое.

– А кто ещё здесь был?

Дашины плечи сотрясались в рыданиях, и вопроса она не услышала, потому пришлось повторить громче.

– Да я откуда знаю! Не было никого, только я и Хозяйка!

Вдалеке послышались шаги. Мягкие и неторопливые, как если бы пожилой человек перебирал ногами в толстых носках, опираясь на клюшку. Даша подняла голову и обернулась, Тоня последовала её примеру.

Там в паре десятков шагов от них стояла сгорбленная старушка, освещаемая разве что подсвечником в руке.

– Привет, рыбка моя, – прозвучало в обеих головах.

У неё же головы не было.

* * *

Хозяйка поднялась, осматривая руки, потом тело, а вскоре и вовсе понеслась к зеркалу, на ходу срывая ткани. В глазах её горел восторг, и она продолжала ощупывать лицо, не в силах так просто поверить в происходящее.

Ворон за спиной закатил глаз.

– Может, оставим примерку на потом? У нас полно дел.

В него полетела кружка – тот едва успел увернуться, и она разбилась об стену.

– Не тебе решать, что мы будем делать сейчас, а что потом.

Хозяйка закружилась, и подол рубахи поднялся, расправляясь. Она захлопала в ладоши от переполняющей радости.

– Как скажете, Хозяйка, – понуро повесил голову ворон.

– Где мой ключ?

Ответа не последовало. Счастья на её лице поубавилось. Секунда – и пальцы сжались вокруг хрупкой птичьей шейки. Ворон захлопал крыльями, выдавая что-то утробное вместо слов.

– Где. Мой. Ключ. Отвечай, глупая птица!

Хозяйка швырнула его на пол, и тот покатился по нему под взрыв из перьев. Откашлявшись, ворон снова поднялся на лапы, на этот раз держась на расстоянии, и втянул голову в плечи.

– В доме его не было.

– Значит, плохо искали!

– Да мы перерыли всё, – спокойно, слегка неуверенно заявил он. – Не было его в доме. Не было.

Недовольства в ней не убавилось, зато агрессии – очень даже.

– Тогда где? Где эта старуха могла спрятать его?

– Вы её пытали. Вам виднее.

Еще одна кружка разбилась над головой ворона.

Он кивнул, ожидая, что, если Хозяйка выместит всю злость, её мертвый мозг, наконец, начнёт работать. Так и вышло: она заходила кругами по комнате, то потирая подбородок, то всплёскивая руками. Что-что, а ждать он умел. Как-никак, триста лет прожил в теле ворона.

Свою человеческую жизнь он продал любви. Прекрасная девушка оказалась лесной царицей, какую здесь звали Сумерицей – и он любил её больше, чем кого-либо. Взамен за своё сердце прекрасная дева попросила принести клятву, и он принёс. Забыл собственное имя, потерял тело – и стал вороном, её спутником на долгие годы.

И он был счастлив, что всё вышло именно так. Пока у неё не появился следующий верный спутник. Таких было ещё множество, и в итоге его сослали в один из домов близ лежащего посёлка.

Аксинья была милой девушкой и совсем юной, слишком для того, чтобы быть женой и матерью для детей того пьяницы и гуляки Федота. Она подкармливала ворона за спиной мужа, а когда он долго не прилетал, переживала и радовалась встрече.

Привязался ворон, что уж таить. Не получающий любви от любимой, он стал заботиться о другой. Помогал следить за детьми, скотиной, берёг дом от нечистых, выходящих из озёр, полей и леса.

А потом её старшая дочь, Зинаида, выросла. И в их дом явилась Хозяйка.

Ворон сплёл лучшую защиту из тех, что только мог, чтобы спрятать девочку, потому что знал: Аксинья не переживёт ее ухода. Начал плести ещё сидя у колыбели, когда развлекал новорождённую связкой бубенцов.

Каждый раз, когда