Пробуждение Ктулху - Артур Филлипс Этвуд

На самом деле я постоянно спотыкался под этими пристальными нечеловеческими взорами. Колокол гремел и гремел, к этому звуку присоединился шум деревьев под ветром – только так я и понял, что мы выбрались из поселка и сейчас бежим по дороге через лес. Теперь я совершенно отчетливо слышал слова нечеловеческого языка, звучащие в этом шуме. Ветер твердил их, словно заклятье, которое должно было остановить нас и заставить остаться в этой земле навсегда. Я больше не мог заставить себя не слушать эту повторяющуюся фразу, она проникла в мой мозг и, если можно так выразиться, пропитала собой мое сознание.

Крэбб бежал все медленнее, мне приходилось его тащить. Наконец он остановился, и казалось, что никакая сила не в состоянии стронуть его с места.

– Дальше я не пойду, – с трудом шевеля губами, произнес он. – С моей стороны было чистейшим эгоизмом звать вас сюда. Эверилл… Эти существа видели вас. Берегитесь! Они не оставят вас в покое. Но, быть может, вы еще найдете способ…

Он махнул мне рукой, не в силах продолжать.

Я увидел, как прямо посреди дороги вздулся пузырь. Он был полупрозрачным – как и те, что подплывали к нам по озеру. Я вспомнил, что здесь везде заболоченные участки. Я сделал еще несколько шагов – и успел увидеть, как чудовищный пузырь поглотил Крэбба, втянув его внутрь. Несколько раз лицо Крэбба, искаженное полупрозрачной сферой, прижималось к внутренней поверхности пузыря, потом дымом заволокло все пространство внутри, и мой друг исчез.

Я побежал, насколько у меня хватало сил, стараясь отключить все мысли и вытолкнуть из своего сознания эти чужие, назойливо повторяющие одну и ту же фразу голоса…

Я вернулся в Нью-Йорк через несколько дней, совершенно измученный этим путешествием. Все было утомительно; должно быть, я уже был отчасти болен, когда садился в поезд, и даже постепенное возвращение к цивилизации не могло пробиться к моему затуманенному сознанию. За окном вагона мелькали аккуратные домики, затем впереди начали вырисовываться небоскребы, поезд медленно входил в здание вокзала.

Едва я сошел с платформы, как какой-то сильный тошнотворный запах ударил мне в нос. Сперва я решил было, что после чистого воздуха сельской местности вонь большого города воспринимается особенно остро, но вскоре понял, что обманываю сам себя. В происхождении этого отвратительного запаха невозможно было обмануться: так несет тухлой рыбой. Весь город был пропитан этой омерзительной вонью, она исходила от автомобилей, от хорошо одетых людей на улицах, даже от стен домов.

Я с трудом добрался до комнаты, которую снимал в те дни, не раздеваясь упал в постель и проспал, надо полагать, больше суток.

Меня разбудило вторжение Баррингтона. Сам главный редактор собственной персоной ввалился ко мне, одолжив ключ у домохозяина, и настойчиво принялся меня будить, для чего предлагал мне воду, прикладывал на мой лоб смоченный той же водой нечистый носовой платок, тряс меня за плечо и громогласно рокотал, заполняя звуком своего голоса все помещение:

– Как же вы так раскисли, Эверилл! В вашем-то возрасте! От вас, милый мой, должны исходить бодрость и инициатива, а вы распространяете какие-то ужасные стариковские флюиды болезненности и уныния. Это никуда не годится, слышите вы? Как, добрались до Крэбба? Что он сказал?

– Крэбб… – с трудом пробормотал я, и впечатления нескольких недавних дней обрушились на мое воспаленное сознание, причиняя почти физическую боль. – Нет, его больше нет… Он не вернется, я хочу сказать. Он… решил остаться в глуши.

Баррингтон всплеснул руками, и рыбная вонь, исходившая от его крупного тела, сделалась нестерпимой. Я поморщился, чего он не заметил.

– Он как-то объяснил свое идиотское решение? – резко спросил Баррингтон.

– Он… Если вы не возражаете, сэр… Я бы хотел остаться один… – Я слабо понимал, что именно лепечет мой язык. Мне просто хотелось, чтобы он ушел и перестал донимать меня расспросами.

Выдержав паузу, Баррингтон с силой ударил себя по коленям.

– Что ж! – произнес он, поднимаясь. – Вижу, вы все еще нездоровы, Эверилл. Советую заняться своим самочувствием, и как можно быстрее. Такие вещи нельзя затягивать… Знаете, – прибавил он добродушно, – я мог бы порекомендовать вас моему тестю, он довольно известный психиатр и с вас, как с моего сотрудника, взял бы недорого…

– Благодарю вас, – выговорил я, насилу заставив себя как-то отреагировать на это в сущности любезное предложение.

Когда Баррингтон ушел, я с некоторым облегчением перевел дыхание. Я сел в постели и оглядел свою комнату. Она была такой же, какой я ее оставил: с почти аскетичным убранством; если не считать какой-то картинки на стене, чисто прибранная – с тонким слоем пыли, налетевшей за время моего отсутствия, но и только. Десяток книг стояли на грубо сколоченной книжной полке, на столе рядом с пачкой чистой бумаги размещалась накрытая дерматином пишущая машинка. Но что-то было в комнате не так. Было в ней нечто, вызывающее мое беспокойство. Я поступил как обычно: закрыл глаза и начал перебирать в мыслях последние впечатления от увиденного. Пишущая машинка? (К ней первой как к моему главнейшему орудию труда обратились мои мысли.) Нет, с ней все в порядке. Пыль на подоконнике? Может быть, платок, который Баррингтон забыл на табурете возле моей кровати? Платку я уделил особое внимание, поскольку это был предмет, чуждый моей комнате… но нет, мысль о нем не вызвала у меня отрицательных или тяжелых эмоций.

Я снова открыл глаза – и вдруг содрогнулся и заледенел внутри.

Дело было в картине. Обычно я не обращал на нее внимания – обычная грубая мазня из тех, что нравятся владельцам меблированных комнат: они покупают их по дешевке для создания «культурной атмосферы». Я так привык к ней, что не обращал внимания на ее сюжет. Между тем картина изображала огромный букет, поставленный в вазу. Ваза находилась то ли на столе, то ли на табурете – это было неясно, поскольку тонуло в полумраке. Высвечивалась только белая кружевная салфетка, подложенная под саму вазу.

Цветы с их огромными махровыми растрепанными «головами» были омерзительны. Они напоминали сырое мясо, которое кто-то пытался кромсать тупым ножом. Их зевы были раскрыты, словно даже в предсмертной агонии они не оставляли попыток укусить и загрызть любого, кто окажется рядом. И это от них ползла, наполняя комнату удушьем, вонь мерзкой тухлятины.

Обернув руку платком, я осторожно снял картину и вынес ее из комнаты, и на какое-то время мне стало легче.

Думаю, мои дни сочтены – по крайней мере дни человека, которого знали под именем «Эверилл Баррел». Если мне суждено продолжить свое существование, то в какой-то иной форме – или вообще вне всякой формы, в виде чистой энергии.

Недавно я написал преподобному Смиту. Разумеется, я не мог рассказать ему всю правду – ограниченный разум Эйдена Смита просто не в состоянии вместить эти более чем странные откровения. Однако я был предельно откровенен с ним, насколько это было возможно в моем положении. Я признавал его правоту и под конец справился о здоровье миссис Паттеридж.

Отправляя это послание, я не слишком надеялся на ответ, однако преподобный Смит ответил мне достаточно быстро, и через четыре дня его ответ принесли с вечерней почтой.

«Потерянная душа Пейшенс Паттеридж окончательно погибла для света и мира, – сообщал преподобный после подобающих вступительных слов и короткого назидания. Следует также отметить, что он писал на особой почтовой бумаге, изготовленной, надо полагать, по его персональному заказу: наверху красовалась набранная изящным шрифтом цитата из псалма. Я оценил его пастырский жест: полагаю, на этой бумаге он составлял лишь те послания, которым придавал особую важность. – После того, как она порвала связи со всеми обитателями Нью-Хейвена, которые еще обладали достаточным стремлением к доброделанию и пытались навещать ее, оказывая помощь как в телесных ее нуждах, так и в духовных, – она окончательно опустилась и перестала следить за собой и своим жилищем. Все растения в ее саду засохли, что и неудивительно, учитывая ее обращение с ними. Дом стремительно ветшал, и во время последней бури у него обвалилась часть крыши. Несколько сострадательных прихожан вызвались починить ее, однако миссис Паттеридж пришла в неописуемую ярость и изгнала их со своего порога. Тем не менее многие помнили ее по прежним временам и испытывали к ней искреннее сострадание. Ничто не могло ей помочь, ничто не в состоянии было остановить стремительный ход