Черный халифат - Ирина Владимировна Дегтярева

Петр пожал плечами. От общения с Аббасом у него осталось двойственное ощущение. Да, патриот, жаждущий жить в не только провозглашенном, но и в признанном государстве Курдистан, и в то же время лояльно относящийся к туркам. Парадокс.

Выйдя из кабинета, Петр озадаченно потер шею. Сейчас его больше волновал предстоящий визит к врачу, а не внедрение в ИГИЛ в качестве одного из бойцов, что само по себе любому нормальному человеку показалось бы дикой авантюрой. Александров погнал его в госпиталь в приказном порядке: «Чтобы сегодня же начал этим заниматься!» «Это» вызывало холодок в желудке. Но выбор был очевиден – между обрезанием и отрезанной головой в ИГИЛ (если кто-то прознает, что он липовый мусульманин) в пользу первого.

В госпитале Вишневского знакомый хирург Михаил Знарков посмотрел на Петра, как на умалишенного, когда он изложил свою просьбу.

– Петро, да ты чего, на старости лет помешался?

– Не спрашивай лучше, – Горюнов с опаской покосился на стеклянный шкаф с инструментами в кабинете друга. – Надо, причем конфиденциально.

– Вообще-то это не по моей специальности. Но раз конфиденциально и по дружбе… – Миша подмигнул. – Давай хоть сейчас. У меня плановых нет. Накрыть столик?

Петр покосился на него, но, сообразив, что имеется в виду операционный стол, криво и трусливо улыбнулся:

– Давай завтра. Я надеюсь, в больничку ложиться не надо?

– Полчаса под местным наркозом. И отправлю тебя восвояси. Не трепыхайся, – Михаил снял зеленую медицинскую шапочку, открыв седую шевелюру, зачесанную назад. – А то давай сейчас… Ладно, ладно. У тебя такое выражение лица, словно я тебя убивать собираюсь. Завтра утром часикам к девяти подъезжай. – Он подошел к шкафу, снял докторскую курточку, повесил ее туда и взамен достал клетчатый синий пиджак. – Пойдем зальем в себя по рюмашке. Отметим твой приезд. Ты же прибыл откуда-то, если судить по твоему загорелому лику. Не спрашиваю откуда, не напрягайся. Ты одиннадцатым номером? Я на машине.

– Ну да, пешкодралом, – грустно кивнул Петр, думая, что ему совсем не хочется завтра ничего делать под местным наркозом. Но он умел переключаться. – Давай и правда пропустим по одной.

За окном кафе робко проглянуло солнце сквозь чернильное раскормленное облачное брюхо. Коньяк в бокале просветило насквозь, на белой скатерти напиток отразился янтарным бликом. Зеленый виноград на тарелке был еще в самом деле зелен, хотя некоторые ягоды на грозди начали уже спело желтеть.

Петр попивал коньяк, сонно щурился на жующего с аппетитом друга. Он вспомнил об Александре, которую утром не обнаружил в квартире. Она исчезла бесшумно и почти бесследно. Если бы не запах жареной рыбы, все еще витавший в квартире, и вымытая посуда в раковине, можно было решить, что девушка приснилась. «Однако неблагодарная, – с легким недоумением подумал Петр. – Могла бы хоть записку черкнуть. Вот молодежь пошла». Хотя Саша вряд ли намного младше.

– Так чего, снова уедешь? – Михаил легонько коснулся своим бокалом бокала Петра, который тот задумчиво покачивал в руке. – Не надоело тебе мотаться? Выглядишь измученным. Нервотрепка?

– И нервотрепка, и жара замучили. А ты-то сам… Режешь, колешь, зашиваешь. Может, нам дружно в цветоводы податься?

Михаил вскинул на него насмешливые карие глаза, но промолчал. Он знал, где служит Горюнов. Знал, что расспросы ни к чему не приведут. В худшем случае Петр промолчит, а в лучшем – отшутится.

– Тебе ведь не по медицинским показаниям? Надо сымитировать обрезание? Рискованно. Могут понять, что процедура свеженькая. Успеет как следует зажить? Когда туда едешь?

– Чем быстрее, тем лучше, – не стал отшучиваться Петр. – Главное, чтобы было похоже. Впрочем, если делать как положено, то вовсе нельзя зашивать, чтобы само заживало.

– Вот еще! Чтобы ты кровью истек? Это у детей хорошо заживает. Они ведь в пять-семь лет этот обряд совершают?

– В арабских семьях в деревнях иногда тянут до тринадцати-четырнадцати, как и турки. А мне уже несколько больше, чем два раза по четырнадцать. Хотя… – Он замолчал, подумав, что в их легенде это можно обыграть. Парень – татарин, родители которого были не особо верующими или даже вовсе не верующими, а он самостоятельно обрел для себя ислам в зрелом возрасте.

С ним и в самом деле произошло нечто подобное, только это касалось православия. Он окрестился после первой командировки в Стамбул…

Петр взглянул в окно кафе. Погода тогда стояла похожая, только более поздняя осень, октябрь, кажется. На следующий день снег даже пошел, первый, сырой. А накануне был сухой и белый от ночного заморозка асфальтовый дворик перед удаленным от Москвы храмом и стойкие хризантемы вдоль церковного кладбища с каменными белыми крестами над могилами священников. И хоть в купель Петра не окунали по причине взрослого возраста, он вышел из храма с ощущением, что дышится легче, словно после купания в знойный летний день.

– Мишка, как твоя Алена?

– Никак. Развелись.

– Как-то у тебя все быстро, – крякнул Горюнов. – Не успели пожениться, уже разбежались?

– Ты чаще уезжай так надолго, забудешь и как я выгляжу, – упрекнул Знарков. – А у тебя как на дамском фронте? Помню, была какая-то Лена…

– Лена, Таня… – Петр махнул рукой. – С моими командировками… Кто выдержит?

– В командировках ли дело? Когда мы учились в школе, в Твери, ты ведь был компанейским парнем. Служба тебя иссушила, как солнце Востока.

Петр молча кивнул. Он и сам чувствовал в себе эти изменения. Но как могло быть иначе?

Распрощавшись с другом до завтра, Горюнов пошел к метро пешком. Солнце пекло затылок. У метро он купил букетик позднеосенних крупных ромашек, подумав, что надо прояснить вопрос с поспешным исчезновением соседки Александры, тем более завтра уже не будет смысла что-либо прояснять.

Он отвык от метро и сейчас от покачиваний в забитом пассажирами вагоне впал в задумчивость. Здесь он чувствовал себя в безопасности, даже среди такого количества людей – это расслабляло. Мысленно вернулся к новости, которой его ошарашил утром Александров, – Аббас Джабар Али Хамид в ИГИЛ?! Не замечал он за ним склонности к экстремизму, во всяком случае, если в Аббасе и таилась склонность к этому самому экстремизму, то лишь по отношению к туркам…

1996 год

После рабочей смены в порту Петр, которого в Стамбуле (это было еще до багдадской командировки) звали Марек Брожек, любил порыбачить на Галатском мосту до вечернего променада по наргиле-кафе…

Польский он выучил на спор за лето между первым и вторым курсом ВИИЯ, во всяком случае, сносно болтал, пока преподаватель арабского не услышал его экзерсисы на перемене. «То-то я слышу в вашем арабском странный акцент, – арабист выглядел как человек, которого давно