Прекрасные украденные куклы (ЛП) - Дуки Кер

Его губы на миг искривляются в ответ, а затем снова становятся твёрдой линией. «Чёрт, — он проводит рукой по лицу, сметая воду и усталость. — Прости. Я должен был спросить… Ты предохраняешься?»

Печаль, холодная и тяжёлая, просачивается сквозь кожу, в мышцы, в самые кости. «Не беспокойся. Я не могу забеременеть. Не после всего, что Бенни со мной сделал».

Его лицо преображается. Краска ярости заливает скулы, губы искажает оскал, глаза становятся узкими щелями, полными убийственной ярости. Но эта ярость — не на меня. Она за меня. Чувство дикое, почти первобытное, охватывает меня: он мой. Он другой. Он видит сквозь все баррикады, которые Бо так и не смог преодолеть. Диллон просто взял и разнёс их в щепки.

Я поднимаю ладони и прикасаюсь к его щетинистым, влажным щекам. «Мы найдём его. И заставим заплатить. Ты же обещал».

Он не отвечает словами. Его губы снова находят мои, и в этом поцелуе — клятва, более страшная и более настоящая, чем любая речь. Клятва охотника. Мы заставим Бенни заплатить. Всей его чёрной, гнилой душой.

«Ешь». Голос его не оставляет пространства для возражений. Тарелка с дымящейся пиццей опускается на тумбочку с глухим стуком, нарушая моё сосредоточенное вглядывание в экран. Я отрываю взгляд от карты и провожу им по его почти обнажённому телу. После душа он взял меня снова — на этот раз не с яростью, а с какой-то сконцентрированной, почти исследующей нежностью. Не так, как Бо, который словно боялся что-то сломать. Иначе. Лучше. Ошеломляюще. Это было похоже не на секс, а на капитуляцию перед чем-то большим, чем просто желание.

«В пятнадцати милях от её общежития, — возвращаюсь я к мысли, беря в пальцы горячий рулетик из пиццы и обжигаясь. — Как она туда попала?»

Диллон только что получил сообщение от Стэнтона. Жертва обрела имя: Сильвия Коллинз. Двадцать лет. Студентка. Он сбрасывает с себя последний предмет одежды — боксёрки — и забирается под простыню рядом со мной, прикрывая ею свой впечатляющий, уже мягкий член. Его взгляд прилипает к карте на моём экране. Я отметила две точки: её общежитие и то самое место — обочину, где нашли её тело. Ту же обочину, где Адама Мэйна размазал грузовик у меня на глазах. Ту же, где восемь лет назад нашли меня. Совпадение отпадает. Это его почерк. Я знаю. Диллон знает. Даже старый циник Стэнтон это признаёт.

«Мог заманить в фургон. Как вас с Мэйси», — предполагает он, голос низкий, обдумывающий.

Я передаю ему свой рулетик и уменьшаю масштаб карты. «Ты говорил, у неё ноги были… разбиты?»

Он кивает, и его челюсть напрягается. «В кровь. Содрана кожа, поломаны пальцы. Соответствует долгому бегу по неровной поверхности».

«Я тогда бежала, — говорю я, больше себе, чем ему. — Бежала, не чувствуя под собой земли. Наступала на камни, на колючки, на битое стекло. Ничто не останавливало. Адреналин был как наркоз и как топливо одновременно».

Он садится, поворачиваясь ко мне всем телом. «Как далеко, по их оценкам, ты смогла убежать?»

«В моём состоянии — обезвоживание, истощение, шок — они решили, что максимум четыре мили. Для надёжности прочесали радиус в шесть». Голос звучит отстранённо, будто речь о ком-то другом.

Диллон забирает у меня ноутбук. Его пальцы быстро бегут по клавишам. Он ищет имя Сильвии. Всплывают статьи из студенческой газеты, результаты соревнований по лёгкой атлетике. «Какое у тебя было лучшее время на милю в академии?»

Я хмурюсь, пытаясь заставить память работать. «На контрольной — чуть меньше семи. На тренировках выжимала из себя шесть с половиной. В тот день… у меня были месячные. Еле уложилась в семь».

Он открывает калькулятор, его пальцы быстро набирают цифры. «Лучшее время Сильвии — 5:58. Но босиком, по асфальту и гравию, в состоянии паники…» Он зажимает переносицу, глаза сужаются. «Думаю, она могла держать темп около восьми минут на милю. Но с адреналином… ближе к семи, плюс-минус».

«Да?»

Он делает глубокий, неровный вдох. «Её видели в последний раз у общежития, когда уже смеркалось. Около 20:45. Соседка сказала — была одета для пробежки. Но потом…» — он берёт мою руку, его пальцы смыкаются вокруг моих чуть сильнее, чем нужно, — «её кроссовки нашли на парковке. Аккуратно стоящими рядом».

«Он не позволил бы ей просто убежать, — возражаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он бы догнал её на своём фургоне. Сбил бы».

Диллон наклоняется ко мне. Его теплое плечо касается моего. Он забирает у меня пиццу и кладёт мне в ладонь два новых, горячих куска. «А если он… хотел, чтобы она бежала? Чтобы отправить тебе сообщение?»

Кровь в моих жилах застывает, превращаясь в ледяную крошку.

«Ты думаешь, он выбрал её специально? Кто-то в колледже должен был видеть».

«Не видел бы, если бы он похитил её за пределами кампуса. Отвёз. Сначала сделал с ней… всё, что хотел. А потом отпустил». Его голос становится ровным, методичным, как на допросе. «Между кампусом и местом, где её нашли, есть дешёвый мотель. Что, если он использовал его как промежуточную точку?»

«Нам нужно проверить этот мотель», — говорю я, и слова звучат как приказ самой себе.

«Джефферсону уже пишу, — он быстро набирает сообщение на телефоне. — Расстояние от мотеля до места находки?»

Мозг протестует от усталости, но одержимость сильнее. Я хватаю ноутбук, тычу пальцем в экран. «Тринадцать миль», — мы произносим это одновременно.

«Значит, так: она напугана до полусмерти, бежит босиком, голая, уже избитая, — его речь ускоряется, — но она в хорошей форме. Адреналин даёт прирост. Она могла бежать близко к своему лучшему времени в таких условиях».

«Полтора часа? — переспрашиваю я, и меня пробирает дрожь, смесь ужаса и какого-то чудовищного понимания. — Полтора часа он гонялся за ней по тёмной трассе?»

«Примерно. Это совпадает с предполагаемым временем смерти. Она, скорее всего, умерла почти сразу, как достигла этой точки».

«Он хотел, чтобы она добежала. До определённого места. Преследовал её, наверное, на машине. А когда она достигла финиша, который он для неё назначил…» Я не могу договорить.

Его глаза встречаются с моими. В них — не сочувствие, а та же самая, холодная, ясная ярость, что и во мне. «Сколько, по-твоему, ты бежала на самом деле?» — он задаёт вопрос, прежде чем отправить в рот большой кусок пиццы.

Я всё ещё сжимаю в руке те два куска, что он дал. «Я не знала. Говорила им — казалось, будто часами. Когда очнулась через три недели, они уже прочесали радиус в шесть миль. Ничего. А когда я просила смотреть дальше… они вежливо объяснили, что в моём состоянии это физически невозможно. Шесть миль — уже подвиг».

Он забирает из моей руки один рулетик и смотрит на меня, пока я не делаю покорный укус. Потом второй. Только после этого говорит: «А если ты бежала дальше? Если он оставил тебе улику, которую нужно было найти?»

Он хмурится, и морщины на лбу становятся глубже, будто сама мысль причиняет ему физическую боль. «Он уже оставил тебе знак на сайте ярмарки. Мелкую деталь, чтобы выманить. Когда ты подошла к тому стенду, там была только изуродованная кукла. Думаю, он ждал, чтобы увести тебя от толпы. Перехватить. Если бы не тот идиот-коп…»

Его лицо становится каменным. «Что было написано на той кукле? Когда наши вернулись на место, её уже не было».

ГРЯЗНАЯ МАЛЕНЬКАЯ КУКЛА.

Слова застревают в горле, превращаясь в колючий ком. «Так… он меня называл…»

«Грязная маленькая куколка», — его голос опускается до низкого, опасного рычания. И хотя это говорит Диллон, а не Бенни, моё тело реагирует одинаково — мелкими, предательскими судорогами по коже, леденящим спазмом в животе.

Он резко притягивает меня к себе, обвивает рукой, прижимает к своей груди, как бы защищая от собственных слов. «Эта фраза… она была вырезана. У Сильвии. На грудине. Уже посмертно».

Из его груди вырывается яростный, шипящий звук, будто выпускающий пар. «Я перережу этому ублюдку глотку. Отрежу ему яйца. А ты… ты вырвешь ему всё нутро. До последних кишок».