Прекрасные украденные куклы (ЛП) - Дуки Кер

Он разворачивается и уходит, оставляя дверь приоткрытой. В тишине, что следует за его уходом, я сижу и смотрю на ключ в своей ладони. Он тёплый от его руки. Я сжимаю его, пока металл не впивается в кожу. Потом медленно, преодолевая боль и желание снова свернуться калачиком, начинаю искать что-то, что можно надеть. Что-то, в чём меня не будут узнавать.

Не могу заставить колено перестать подпрыгивать. Оно само по себе, нервный моторчик, встроенный прямо под кожу. Я не хочу здесь находиться. С того момента, как мы вошли, взгляды прилипли ко мне, липкие и неотрывные, провожают по всему участку. Я подняла руку, сделала вид, что смотрю в невидимый объектив, и спросила: «Хотите селфи на память? А то потом не докажете, что видели ту самую сумасшедшую». Шутка не взлетела. Теперь Диллон смотрит на меня из своего кресла в метре от меня, и в его взгляде — не ярость, а усталое раздражение.

«Можешь перестать дёргать ногой, Джейд? Ради всего святого». Он зажимает переносицу большим и указательным пальцами, и я подавляю улыбку, которая пытается прорваться наружу. Мне нравится, когда он называет меня просто Джейд. Тот налёт суровой, молчаливой заботы, что был в машине, испарился, как только мы переступили порог.

Дверь в кабинет с силой распахивается, и мимо нас, не глядя, проходит шеф Стэнтон. Он грузно опускается в кресло за своим столом, швыряет папку на столешницу и подталкивает её ко мне.

«Что это?»

«Медицинское заключение. Адам Мэйн».

Я открываю папку. На первой странице — фотография. Тот самый придурок с рынка. Адам Мэйн. Его лицо теперь разбито, опухло и перекошено болью, но это он.

«Характер травм не соответствует физическим возможностям человека твоего телосложения, — голос Стэнтона режет воздух, как наждак. — Скорее всего, его сбил автомобиль. Грузовик, как ты и утверждала».

«Так я и говорила», — бормочу я себе под нос и тут же получаю лёгкий, но ощутимый толчок ботинком Диллона по голени. Предупреждение.

Я листаю страницы. Медицинские термины мелькают, вплетаясь между понятными словами: коллапс лёгкого, оскольчатый перелом бедренной кости, размозжение грудной клетки, грудина, ключица, тазобедренный сустав, внутреннее кровотечение вследствие разрыва почки… Список бесконечен, каждый пункт — повесть о боли.

«Как он выжил — для врачей загадка, — говорит Стэнтон, и в его голосе нет ни капли сочувствия. — Но для тебя, Филлипс, это хорошо. Пока он дышит, у нас есть шанс получить показания, когда он придёт в себя».

«Значит, я свободна? — не могу сдержать надежду в голосе. — Могу вернуться к работе?»

Стэнтон откидывается в кресле, и его лицо становится каменным. «Не буду врать, Филлипс. Ты устроила адское шоу на ярмарке, полной гражданских. Бабушек, детей. А теперь этот лом, полумёртвый мужик… это не лучший пиар для нашего участка. И это ещё не конец. Мне нужно, чтобы ты взяла вынужденный отпуск. До тех пор, пока с этим делом не будет полной ясности. Ты слишком вовлечена. Слишком лично. Так что нет, ты не оправдана. Пока нет».

Я открываю рот, готовый поток возражений уже подступает к горлу, но он резко поднимает руку, останавливая меня. «Не спорь. Это не просьба. Это приказ».

В тишине, что воцарилась после его слов, звучит голос Диллона. Спокойный, но твёрдый. «А я?»

Стэнтон наклоняется вперёд, упираясь сцепленными руками в стол. Его взгляд переходит с меня на Диллона. «Ты, Скотт, остаёшься на этом деле. И будешь копать до дна. Выясни, вернулся ли тот ублюдок из прошлого Филлипс, чтобы поиграть с ней в кошки-мышки. И если да… — его голос становится тише, но от этого только опаснее, — мы пришьём его к стенке. Раз и навсегда».

Мои мысли — это рой разъярённых ос, жужжащий в черепе. Они не складываются в слова, только в навязчивый, бессмысленный гул. Я не могу думать. Не могу сидеть. Всё, что мне остаётся — это вышагивать по гостиной, от стены к стене, как хищник в клетке. Я свожу Диллона с ума, и сама схожу с ума от этого замкнутого круга.

«Я не могу просто сидеть здесь и ничего не делать», — вырывается у меня жалобное, раздражённое нытьё, обращённое к его спине. Он сидит, согнувшись, локти на коленях, и потирает ладонью щетинистый подбородок. Звук шершавой кожи о кожу кажется невероятно громким.

Он поднимает на меня взгляд. Не сердитый, а усталый до мозга костей. «Сейчас у тебя нет выбора, Джейд. Этот ублюдок явно играет в какую-то свою игру. Он подбросил улики, он манипулирует фактами. Кто знает, какая у него следующая карта в рукаве. Выходить сейчас — это не риск. Это самоубийство». Его голос звучит низко, почти без эмоций, но в этой ровности — стальная, непреклонная воля. «Я не позволю тебе себя подставить. И я не буду рисковать тобой. Понятно?»

Я знаю, чего хочет Бенни. Я знаю это лучше, чем собственное имя. Он хочет вернуть свою грязную маленькую куклу. Вернуть её в ту клетку, из которой, как ему казалось, она уже никогда не вырвется. Всё это — спектакль. Проверка. Ловушка, расставленная специально для меня.

«Я хочу, чтобы ты пообещала мне, — его голос становится тише, но не мягче. — Обещала, что останешься здесь. Будешь есть. Будешь спать. И позволишь мне делать мою работу. Дашь мне время вывести его на чистую воду».

Я закатываю глаза и с раздражением махаю рукой, будто отгоняя назойливую муху. «Хорошо, хорошо. Обещаю». Слова вылетают механически, капитуляция без внутреннего согласия.

«Джейд», — он произносит моё имя как предупреждение, и в этом одном слове — вся его недоверчивость и вся его тревога.

«Обещаю!» — повторяю я уже резче, почти с вызовом, сама не зная, кого больше пытаюсь убедить — его или себя.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, словно пытаясь прочесть, где правда, а где просто отчаяние. Потом встаёт, подходит и целует меня… в нос. Не в губы. Это не поцелуй утешения или страсти. Это печать. Маркер. «Оставайся». И он уходит, оставляя за собой щелчок замка.

Я замираю посреди комнаты. Желание броситься вслед, схватить ключи, рвануть куда глаза глядят — оно физическое, оно сводит мышцы в судороге. Но у меня нет ни одной зацепки. Ни единого направления. Только эта гнетущая, парализующая пустота.

И тогда события дня наваливаются на меня всей своей свинцовой тяжестью. Усталость, которую я отчаянно гнала адреналином и яростью, прорывается сквозь плотину. Ноги подкашиваются. Я едва успеваю доползти до дивана, как тёмная, беззвучная волна накрывает меня с головой, и сознание гаснет, как перегоревшая лампочка.

Я просыпаюсь от прикосновения, и страх, острый и холодный, пронзает меня прежде, чем сознание успевает включиться. Но я не вскрикиваю. Грубоватые подушечки пальцев, впивающиеся в кожу висков, в корни волос, слишком знакомы по последним дням. И запах — мята, смешанная с горьковатой ноткой кофе, мужской пот и что-то неуловимо своё. Диллон.

«Который час?» — мой шёпот раскалывает тишину спальни, сливаясь с густым мраком.

В ответ — его губы, полные и влажные, находят мои во тьме. Поцелуй не просит разрешения. Он захватывает, подавляет, вытесняя воздух из лёгких. Я открываю рот, позволяя ему войти, и в этом движении — не покорность, а жажда. Жажда забыться.

«Поздно», — его ответ горячим дыханием касается уголка моего рта. Это ничего не объясняет.

Его ладонь скользит по футболке, ткань шуршит под грубыми пальцами. Он накрывает мою грудную железу целиком, и его большой палец через тонкий хлопок находит уже напряжённый, затвердевший сосок. По спине пробегает судорога удовольствия, и из горла вырывается непроизвольный, низкий стон.

Он смеётся в ответ — звук глубокий, тёплый, вибрирующий где-то в его груди. От него мурашки бегут по коже. Я непроизвольно сжимаю бёдра, пытаясь смягчить тупую, пульсирующую потребность, что разгорается внизу живота.

«Что-то случилось?» — спрашиваю я, и голос звучит хрипло от сна и его поцелуя. Диллон уходит с дежурства в пять, если всё спокойно. Тот факт, что он здесь, в кромешной тьме, говорит о многом. О чём-то плохом.

«Не хочу об этом говорить», — его слова вырываются почти как рык, но в нём нет злости. Есть что-то другое. Потрясение. Усталость, прошедшая через все барьеры. Что-то сломало даже его, непробиваемого Диллона Скотта.