Вечность на двоих - Варгас Фред

XXIX

— Действуем тактично, — предупредил Адамберг, паркуясь у дома священника в Мениле. — Не будем понапрасну волновать человека, скорбящего по мощам святого Иеронима.

— Интересно, а камень, свалившийся с церкви на голову его прихожанки, не очень его взволновал?

Викарий, враждебно отнесшийся к их посещению, провел их в полутемную натопленную комнатку с низким потолком и поперечными балками. Кюре четырнадцати приходов и в самом деле ничто мужское было не чуждо. В светском платье он сидел сгорбившись перед монитором. Он встал им навстречу — в меру некрасивый, энергичный и загорелый, и вид у него был скорее отдохнувший, чем депрессивный. Правда, у него почему-то дергалось одно веко, как щека у лягушки, явно тревога в душе его трепетала — сказал бы Вейренк. Адамберг настоял на встрече под предлогом кражи мощей.

— Ни за что не поверю, что парижская полиция доехала аж до Мениль-Бошана из-за кражи каких-то мощей, — сказал кюре, пожимая комиссару руку.

— Я тоже, — признался Адамберг.

— Тем более что вы начальник уголовного розыска, я навел справки. В чем я провинился?

Адамберг с облегчением отметил, что кюре говорил нормально, а не на туманном, печально-певучем языке священнослужителей. Это монотонное завывание всегда вызывало у него необоримую тоску, уходившую корнями в нескончаемые обедни его детства в промозглом нефе. Это были те редкие минуты, когда его несгибаемая, бессмертная мать позволяла себе вздохнуть и промокнуть платочком глаза, и он неожиданно открывал для себя, во внезапном стыдливом спазме, некую болезненную сокровенность, о которой предпочел бы не знать. Справедливости ради стоит сказать, что именно на этих мессах он грезил особенно страстно. Кюре указал им на длинную деревянную скамейку напротив себя, и трое полицейских устроились на ней рядком, словно прилежные ученики на уроке. Адамберг и Вейренк надели белые рубашки, уготованные им неприкосновенным запасом в полицейских сумках. Адамбергу рубашка была велика, и рукава спускались до пальцев.

— Ваш викарий не хотел нас пускать, — сказал Адамберг, закатывая рукава. — Я подумал, что святой Иероним распахнет передо мной двери.

— Викарий оберегает меня от посторонних взглядов, — сказал кюре, не спуская глаз с летающей по комнате ранней мухи. — Не хочет, чтобы меня видели в таком состоянии. Ему стыдно, он меня прячет. Если хотите выпить — возьмите в буфете. Я больше не пью. Меня это почему-то больше не увлекает.

Адамберг удержал Данглара протестующим взглядом — в девять-то утра, рановато. Кюре посмотрел на них, удивившись, что не последовало встречных вопросов. Не будучи нормандцем, он, судя по всему, способен был говорить без обиняков, что в данном случае даже смущало полицейских. Обсуждать со священником тайны весьма деликатного свойства было гораздо труднее, чем беседовать с преступником, развалясь в служебном кресле. Адамбергу казалось, что он ступает бутсами по нежному газону.

— Викарий вас прячет, — повторил он, невольно перенимая нормандскую привычку к утверждению-содержащему-вопрос.

Кюре раскурил трубку, не спуская глаз с юной мухи, пролетавшей теперь на бреющем полете над клавиатурой его компьютера. Он хлопнул ладонью по столу, но промахнулся.

— Я не собираюсь ее убивать, — объяснил он, — просто ловлю. Мне любопытно, с какой частотой вибрируют мушиные крылья. В неволе они бьются гораздо быстрее, и звук пронзительнее. Сейчас увидите.

Он выпустил толстое кольцо дыма и взглянул на них, не раскрывая ладони.

— Это моему викарию пришла в голову мысль отправить меня в депрессию, — снова заговорил он, — пока все не успокоится. Он посадил меня фактически под домашний арест по просьбе епархиального начальства. Я уже несколько недель никого не видел, так что рад поболтать, пусть даже с полицейскими.

Адамберг колебался, не понимая, как поступать с загадкой, впрямую заданной кюре. Человек хочет, чтобы его выслушали и поняли, почему бы и нет. Кюре всю жизнь занят тревогами своей паствы, сам не имея ни малейшей возможности пожаловаться даже шепотом. Комиссар рассматривал несколько гипотез — любовное разочарование, плотские угрызения, утрата мощей, церковь-убийца в Оппортюн.

— Об утрате божественного призвания, — предложил Данглар.

— Вот, — кюре кивнул в сторону майора. Словно хорошую отметку поставил.

— Внезапной или постепенной?

— Какая разница? Внезапность ощущения — всего лишь завершение постепенного подспудного процесса, который вы, может, и сами не замечаете.

Рука кюре обрушилась на муху, но она тут же вырвалась в просвет между большим и указательным пальцем.

— Что-то вроде оленьих рогов, когда они из кожи вон лезут.

— Если угодно. Личинка идеи зреет себе в укромном уголке, внезапно обретает крылья и взлетает. Призвание нельзя потерять ни с того ни с сего, как книгу. Впрочем, книга рано или поздно найдется, а вот призвание — вряд ли. И это лишнее доказательство того, что оно уже давно бесшумно катилось под откос, не ставя меня в известность. Потом в одно прекрасное утро вдруг прозреваешь, потому что ночью, ничего не почувствовав, прошел точку невозврата. Глянул в окно — вот женщина на велосипеде проехала, снег на яблони лег… и становится тошно, и век манит за собой.

— Еще вчера ценил я долг миссионерства

И кафедру предать считал за изуверство.

Все превратилось в прах, исчезло без следа,

И я с самим собой простился навсегда.

— Да, что-то в этом роде.

— То есть вы не особенно переживаете из-за кражи мощей? — спросил Адамберг.

— Вы хотите, чтобы я переживал?

— Я собирался вам предложить натуральный обмен: я бы обещал найти святого Иеронима, а вы бы мне рассказали что-нибудь о Паскалине Виймо. Но полагаю, такая сделка вас уже не заинтересует.

— Как знать? Мой предшественник, отец Реймон, с ума сходил по менильским мощам и прочим святым реликвиям. Я не оправдал его надежд, но все-таки что-то во мне еще теплится. Так что хотя бы ради него я готов поискать святого Иеронима.

Обернувшись, кюре обвел жестом книжные полки за своей спиной и указал на толстый фолиант под колпаком из оргстекла, царивший на пюпитре. Древняя книга буквально притягивала к себе Данглара.

— Все это мне досталось от него. И книга, разумеется, — он почтительно кивнул в сторону пюпитра. — Подарена отцу Реймону отцом Отто, умиравшим в Берлине под бомбами. Хотите посмотреть? — добавил он, взглянув на Данглара, не спускавшего глаз с сокровища.

— Да, признаюсь. Если это действительно то, что я думаю.

Кюре улыбнулся, почуяв знатока. Он несколько раз затянулся, нарочито затягивая паузу, словно подготавливал эффектный выход звезды.

— Это «De Sanctis reliquis», — сказал он, смакуя каждое слово, — в полном издании 1663 года. Можете посмотреть, только страницы переворачивайте пинцетом. Книга открыта на самом знаменитом месте.

Кюре как-то чудно прыснул, а Данглар тут же направился к пюпитру. Наблюдая, как тот снимает стекло и склоняется над книгой, Адамберг понял, что капитан не услышит больше ни единого слова из их разговора.

— Одна из самых известных работ про мощи, — с некоторой развязностью сообщил кюре. — Стоит дороже, чем самая ценная кость святого Иеронима. Но продам я ее только в случае крайней необходимости.

— Значит, вы все-таки интересуетесь мощами.

— Я к ним отношусь с пониманием. Кальвин называл торговцев мощами «разносчиками дряни», и я готов с ним согласиться. Но благодаря этой дряни в святых местах появляется своя изюминка, помогающая прихожанам сосредоточиться. В пустоте сосредоточиться трудно. Поэтому мне, по большому счету, безразлично, что в раке святого Иеронима лежали в основном овечьи останки и даже кость из свиного пятачка. Отца Реймона это очень веселило, но он доверял свой секрет — подмигнув, как умел он один, — лишь вольнодумцам, способным вынести это прозаическое разоблачение.

— То есть как? — удивился Адамберг. — У свиньи в пятачке есть кость?