Гильермо Мартинес - Долгая смерть Лусианы Б.

Тем временем двери лифта раздвинулись, и мы молча начали подниматься. В предрассветной тишине кряхтение ржавой кабины эхом разносилось по всей шахте. Так и не оправившись от изумления, я смотрел на это явившееся из прошлого лицо, и во мне всколыхнулись прежние чувства. Сейчас, когда Валентина молчала, иллюзия была еще более полной и ошеломляющей. Она же смотрела только на Клостера, с неловкостью подростка стараясь, чтобы он этого не заметил. Вероятно, она недавно плакала, но тем не менее не забыла подкраситься и, если бы не я, давно бы бросилась в его объятия в поисках надежного убежища. Да, у Лусианы были причины для опасений, но почему в таком случае она под тем или иным предлогом не отправила куда-нибудь сестру на время? Почему позволила открыть нам дверь и стоять лицом к лицу с Клостером в тесноте лифта? Глядя на светящиеся цифры, я вспомнил, что по телефону Лусиана довольно невнятно упомянула о каком-то плане убийства Клостера. Я не придал этому значения, но вдруг она и вправду, дойдя до высшей степени безумия, замыслила убийство, а ее внезапное согласие — лишь способ заманить его в дом, и, пока ее сестра спустилась к нам, она ищет подходящее орудие? Вот какие мысли промелькнули у меня в голове, но я, конечно, не принял их всерьез — уж слишком все это казалось фантастическим и к тому же отдавало мелодрамой. Другой же поворот событий, гораздо более страшный, я не только не предусмотрел — я о нем даже не подумал. Лифт остановился, и когда мы вышли на маленькую площадку перед дверью, то услышали крик, который до сих пор иногда будит меня по ночам, — душераздирающий крик человека, падающего в пустоту, а потом, пока Валентина пыталась открыть дверь, — глухой удар о мостовую. Мы все вместе ворвались в квартиру. Окно было распахнуто настежь. Мы выглянули и увидели распростертое на брусчатке тело Лусианы. Она неподвижно лежала лицом вниз под рассеянным светом фонарей, шея ее была неестественно вывернута, сбоку расплывалось кровавое пятно. Рядом раздался крик, перешедший в отчаянное рыдание, и сестра Лусианы ринулась вниз по лестнице. Мы с Клостером остались одни, и когда я отошел от окна, не в силах больше смотреть на это, то увидел подсунутую под дверной замок бумажку. Руки тряслись и не слушались, но я все-таки вытащил ее. Пусть хотя бы она спасется, было написано крупным торопливым почерком. Адресована ли записка мне или это последняя просьба, обращенная к Клостеру? Он по-прежнему смотрел в окно, а когда обернулся, его лицо не выражало ни ужаса, ни скорби — ничего, что свидетельствовало бы о сострадании, лишь удивление и восхищение, словно он столкнулся с произведением гораздо более талантливого творца.

— Вы понимаете? — еле слышно произнес Клостер. — Снова он, в полном блеске. Трудно сделать более простой, очевидный и соответствующий его стилю выбор. Всеобщий закон. — И он щелчком словно пустил по воздуху пылинку или перышко. — Понимаете? — повторил он. — Закон всемирного тяготения.

Эпилог

Еще раз я встретился с Клостером на похоронах Лусианы. Было холодное сверкающее утро, какие случаются в конце августа, когда набухшие почки на обрезанных деревьях и легкий душистый воздух раньше срока возвещают о неизбежном наступлении весны. Мне удалось побороть отвращение к погребальным церемониям и заставить себя прийти на кладбище с его источенными временем надгробиями и пугающе однообразными могилами. Но если я, с трудом продвигаясь среди моря цементных крестов, все-таки очутился здесь, то вовсе не для того, чтобы отдать последний долг Лусиане или приглушить чувство вины — вид маленького прямоугольника земли мог его только усилить, — а для того, чтобы найти ответ, вернее, получить подтверждение тому, во что не в состоянии был поверить.

Все происходило у меня на глазах, и тем не менее, даже заметив взгляд Валентины, обращенный к Клостеру в лифте, я предпочел не складывать два и два и продолжал считать это невинным восхищением, вызванным его книгами, юным порывом, который никакого ответного порыва в Клостере пробудить не может. Однако сразу после смерти Лусианы я стал свидетелем того, как быстро и решительно он действовал, восстанавливая порядок, как успокаивал и утешал Валентину, не ограничиваясь только дружескими объятиями, как организовал все таким образом, что после дачи показаний я, по-прежнему подавленный, уехал на такси домой, а он остался заниматься делами, в первую очередь ею. Я не настаивал на своем присутствии в этом опустошенном, пропитанном слезами и отчаянием доме, поскольку Валентина явно хотела остаться с ним наедине.

Наверное, не нужно говорить, что, придя за окончательным подтверждением, я все-таки надеялся застать Валентину одну. Вспоминая отдельные моменты той страшной ночи и отмахиваясь от очевидного, я повторял себе, что в своем душевном смятении она цеплялась за Клостера как за отца, но стоит ей на минутку задуматься, и она в ужасе отшатнется от него.

Когда же наконец, обогнув крематорий, я вышел к крайнему участку со свежими могилами, то снова увидел их вместе: она склонила голову, словно в молитве, он положил руку ей на плечо. На голой земле лежал единственный букет цветов, и в тишине кладбища они казались отцом и дочерью, у которых в мире никого нет, кроме друг друга. Когда я приблизился, Валентина подняла глаза, и лицо ее сразу стало замкнутым, словно она предпочла бы меня не видеть. Возможно, я напоминал ей о том, что сестра советовала не доверять этому человеку, а она пренебрегла ее советами. Тем не менее я подошел к ней выразить соболезнования, и Клостеру пришлось убрать руку. Я холодно поздоровался с ним, и повисло неловкое молчание. Минуту или две мы смотрели на букет, выделявшийся на темной рыхлой земле, потом Клостер тронул меня за локоть и жестом пригласил отойти. Сделав несколько шагов, он остановился и посмотрел на меня. И опять лицо его не выражало ни беспокойства, ни страдания, ни тем более душевных терзаний — только любопытство, будто он собирался обсудить со мной какую-то занимательную подробность.

— Я не знал, что Лусиана оставила записку, — сказал он. — Это правда? И вы якобы ее сохранили.

— Сохранил и передал полиции, — заявил я, однако Клостер не обратил внимания на мой тон.

— И что же в ней говорилось?

— Пусть хотя бы она спасется, — ответил я.

Клостер помолчал немного, будто повторяя про себя фразу в поисках скрытого смысла и тем самым подтверждая ее право на существование.

— Даже будучи сумасшедшей, она всегда была последовательной и пыталась до конца защищать свою сестру. Бедная девочка, до чего же она ошибалась! Как она могла думать, будто я причиню ей какой-то вред, ведь только благодаря Валентине я снова начал что-то чувствовать, опять возвратился к жизни. Взгляните на это, — сказал он и обвел рукой пространство, заполненное крестами и надгробиями, с теряющимися вдали рядами могил. — Вот какой пейзаж открывался мне каждый день. И не станет зелени.[31] Здесь проще всего в это поверить. И тем не менее, если приходить сюда очень долго, можно увидеть, как на плитах начинает расти мох. Я думал, что я мертв, как все они, но надежда все-таки оставалась. — Он повернулся к Валентине и с восхищением посмотрел на нее. — Это необыкновенный человечек, и очень храбрый, — она не поверила ничему из того, что сестра рассказывала обо мне.

— Ей еще нет и восемнадцати, — не удержался я, — а в этом возрасте храбрость порой объясняется неопытностью.

— Ей еще нет восемнадцати, это верно, — согласился он, — но тогда тем более удивительно, что она полюбила меня, разве нет? Она не обращает внимания на разницу в возрасте, думаю, и вы не будете. — Несколько секунд он с вызовом смотрел на меня, но потом опять заговорил в прежнем благодушном тоне: — Зато нас роднит одна гораздо более важная вещь: она потеряла отца, а я — дочь.

— Она потеряла всю свою семью, — произнес я дрожащим от возмущения голосом, однако Клостер, видимо, счел это замечание несущественным и не обратил на него внимания.

— Мы оба многое потеряли, — сказал он, — поэтому мне хочется защитить ее и дать ей возможность начать новую жизнь. Когда все закончится, она будет жить со мной.

— Не думаю, что все скоро закончится, будет еще расследование.

— Расследование? — повторил Клостер то ли насмешливо, то ли недоверчиво. — Неужели из-за этой дурацкой записки, лишний раз свидетельствующей о ее помешательстве? Факты очевидны, ничего другого там не раскроешь. Мы все трое видели и слышали одно и то же. Ее никто не толкал.

— Но вы ведь знали, правда? Когда позволили убедить себя и согласились отправиться со мной, вы ведь знали, что она не выдержит этой встречи.

— Думаю, вы переоцениваете мои способности. Откуда мне было знать? Правда, я предчувствовал, что наш визит только ухудшит ситуацию, и предупреждал вас об этом. Возможно, мне нужно было проявить больше настойчивости и все-таки отказаться, но в тот вечер воля покинула меня, и я пошел у вас на поводу, хотя понимал, что не я управляю событиями, а кто-то помимо меня.