Ян Валентин - Звезда Стриндберга

Дон прислушался к себе. Ксанор не действовал.

– Но для мастерских фальсификаций ничто не преграда.

Эберляйн похлопал его по бедру:

– Допустим, кому-то захотелось скопировать отпечаток пальца… допустим, вашего. Вы сейчас пили чай. На вашу фарфоровую чашку этот кто-то наносит угольный порошок. А потом – никаких особых хитростей, заметьте – отпечаток фиксируется обычным скотчем. Линии со скотча переносятся иголочкой на небольшую продолговатую форму, и форма заливается тонким слоем желатина. Желатин застывает… он проводит тепло и электричество, точно как наша кожа, и такой поддельный отпечаток не распознает ни один сканер.

– Я всегда обожал точные науки, – вставил Дон, – жить без них не мог.

– Можно представить себе много ситуаций, когда такой поддельный отпечаток мог бы пригодиться. Скажем, скопировать ваши пальчики на разбитую бутылку – она же наверняка лежит где-нибудь в кустах неподалеку от дачи Халла. Естественно, бутылка должна быть немедленно передана шведской полиции – скрывать такие важные вещественные доказательства было бы незаконно. Орудие убийства с отпечатками пальцев убийцы – мечта криминалиста! Такая улика даже в шведском гуманном суде, скорее всего, будет решающей…

Дон машинально кивнул.

– Но вся эта процедура весьма и весьма трудоемка, – вздохнул Эберляйн, снял руку с ноги Дона и откинулся на стуле.

– Да уж. Звучит замысловато.

– А может быть, эту бутылку и не найдут. Тогда зачем все эти сложности?

Дон опять кивнул, еще более машинально.

– А может быть, у нас и не будет причин ее искать. Может быть, мы – ваш адвокат, вы и я – придем вместе к какому-то разумному решению, и все эти хлопоты станут ненужными.

Дон закрыл глаза и невольно потянулся к подкладке пиджака, но тут же передумал и попытался придать мыслям хоть какую-то ясность. Для этого он сильно потер пальцем нос и сообщил, не открывая глаз:

–  Wovon man nicht sprechen kann, darüber muß man schweigen.Когда ничего не знаешь, и сказать нечего.

Эберляйн улыбнулся:

– У вас есть время подумать. До утра.

Дон услышал, как человек-жаба приближается к двери, потом легкий стук. Когда он открыл глаза, два сэповца по-прежнему окружали Эву Странд. Он неуверенно поднялся со стула, придерживая рукой ремень своей сумки.

– Не могу сказать, что мы имеем возможность разместить вас со всеми удобствами. Но что делать, придется примириться.

Дон почувствовал жабью руку на спине, и они двинулись прочь из библиотеки, гуськом по винтовой лестнице.

20. Шприц

– TAKE A TSEMISHUNG,– повторил Дон. В который раз он произнес это заклинание, он и сам не мог бы сказать. Они сидели рядом на пенополиуретановом матрасе в клеенчатом наматраснике в тесной сервировочной комнатке, прислонясь спинами к огромному, во всю стену, разделочному столу.

– Что это значит? – спросила Эва Странд. – Take а tsemishung?

Дон попытался переменить положение и сморщился от боли. Шея у него заболела еще в конце бесконечного повествования Эберляйна, а сейчас, после многих часов без сна, онемели плечи и пальцы.

– Бабушкино наследство, – сказал он. – Идиш с местечковым прононсом.

– И что сказала бы бабушка в такой ситуации?

– Take a tsemishung.Чертова неразбериха.

Эва улыбнулась:

–  Take a tsemishung.Это точно.

Человек-жаба враскачку шел впереди, а они тащились за ним по бесконечным коридорам полуподвального этажа виллы. Миновали столовую с росписью на потолке: два орла устремляются в голубое поднебесье, – и наконец попали в величественную кухню.

Жаба порылась в кармане и выудила ключ от маленькой, без окон, сервировочной. Жестом пригласив их войти, передала ключ редковолосому сэповцу.

Буфет с пестрой янтарно-желтой платановой фанеровкой, окрашенные маслом полки над мойкой. В полированных цинковых пластинах отражаются венчики, шумовки, формочки и прочая кухонная утварь. Тихое жужжание двух огромных холодильников рядом с покрытым серым, под мрамор, ламинатом разделочным столом. За тонированной стеклянной дверью с небольшим замком угадывался винный погреб с рядами бутылок, аккуратно уложенных на ажурные металлические стеллажи.

Человек-жаба взглядом показал им на матрасы на полу, повернулся и ушел. Звук ключа в замке.

Какое-то время Дон слышал приглушенную шведскую речь в коридоре, но потом все стихло. Должно быть, сэповцы пошли спать – было уже около трех утра.

Они долго обсуждали, насколько реальны угрозы Эберляйна. Когда Дон рассказал про разговор, Эва поначалу не поверила. Но, поразмыслив, согласилась, что все, что с ними происходит в последние часы, еще более неправдоподобно, чем этот примитивный шантаж с подделкой отпечатков пальцев.

Дон разразился целой филиппикой о великой немецкой традиции – сочетать умственное помешательство с неумолимой методичностью. Он говорил и говорил, и, как часто бывает, усталость перешла в совершенно неуместную в их положении эйфорию. Вскоре из-за двери сервировочной можно было услышать взрывы приглушенного смеха.

Эва поднялась с матраса, подошла к разделочному столу и начала открывать, один за другим, подвесные шкафчики, пока не нашла стакан. Налила воды, но тут же, брезгливо поморщившись, вылила в раковину. Дон проследил ее взгляд – Эва внимательно смотрела на дверь в винный погреб, где призывно поблескивали ряды бутылок.

– Вы ведь занимаетесь историей, Дон, – сказала она. – Если не ошибаюсь, ваша тема – нацистская символика?

Дон кивнул, но Эва уже отвлеклась. Теперь она искала что-то в ящиках.

– Какое символическое значение приписывают ножам? – спросила Эва.

– Ножам?

Он приоткрыл сундучок памяти – что-то там еще оставалось.

– Нож обычно означает жертву… месть. Смерть. – Он глубоко вдохнул, закрыл глаза и продолжил: – Нанести порез ножом… это может символизировать освобождение, как, например, в буддизме – знак рождения собственного «я»… нанося порез, ты отрезаешь свое высокомерие и глупость.

Эва продолжала открывать и закрывать ящики.

– У христиан нож означает мученичество. Апостол Варфоломей, например, был заживо освежеван. Ножом.

Стук каблуков по выложенному плиткой полу.

– У нацистов нож связан со свастикой, у предшественников общества Туле свастика была проткнута ножом. Эсэсовцы, принимая присягу, получали кинжал с двойной молнией и давали клятву беречь его пуще жизни. Мало этого, в ходу была странная мысль, что таким образом их посвящали в рыцари. Они, оказывается, были прямыми наследниками рыцарей Немецкого ордена.

Что-то звякнуло. Воцарилось тишина. Но Дона уже было не остановить.

– В древненордической мифологии постель богини Хель называлась Одр, блюдо носило название Голод, а нож…

– Спасибо, достаточно, – сказала Эва Странд.

– А нож обозначал голодную смерть.

Дон открыл глаза. Эва стояла перед ним с ножом – небольшой остроконечный столовый нож с деревянной ручкой.

– Достаточно, – повторила она, подойдя к двери в винный погреб. – Это все не то. Мне хотелось бы знать, не играет ли нож в какой-нибудь системе символов роль… – Она просунула лезвие в щель между дверью и косяком. – Роль ключа…

Жиденький язычок замка, щелкнув, отскочил.

– Вы должны написать об этом вашем подвиге статью в «Адвокат», – сказал Дон. – Коллеги будут в восторге.

– Есть границы допустимого, – строго сказала Эва, открыла дверь и скрылась среди бутылок.

Дон успел задремать, но его вывел из сна стук каблуков по плиточному полу. Он открыл глаза – Эвы не было. Звук доносился из винного погреба. Почти тут же дверь открылась, и на пороге появилась Эва. Она осторожно поставила на стол трофей: пыльную пузатую бутылку с простенькой этикеткой. Дон прочитал: Grahams Vintage Port.

– Неплохую коллекцию собрал посол. Сорок восьмой год.

Она достала из буфета две зеленоватые рюмки и поставила рядом с бутылкой. Дон с матраса наблюдал за ее действиями. В таком ракурсе, с низкой точки, все это напоминало тщательно выстроенный кадр из фильма.

– Один из самых… – Она замолчала, возясь с пробкой. – Когда имеешь дело со старыми винами, снимать сургуч с горлышка надо очень осторожно. А тем более – ввинчивать штопор… Один из самых прославленных урожаев – сорок восьмого года, вы же знаете.

Такие сведения находились далеко за пределами познаний Дона в виноделии.

– Можете, конечно, притворяться равнодушным… – Эва осторожно вытащила пробку. – Поверьте мне на слово – самый изысканный год. Этот портвейн может храниться еще полвека, и станет только лучше. Вино на все времена…