Ян Валентин - Звезда Стриндберга

– Он положил сложенную гармошкой карту в шкатулку, вставил шплинты и защелкнул замок.

– Понятно, что истинных основателей Фонда сегодня уже нет в живых. Но контракт, подписанный когда-то Стриндбергом и Андре, остается в силе. И вы, разумеется, понимаете, какие надежды породила находка Эрика Халла. Думаю, мой работодатель в Германии ни перед чем не остановится, чтобы внести ясность в этот вопрос.

– Короче, вы хотите завладеть инструментами Стриндберга, – сказал Дон.

– Фонд хочет получить то, что принадлежит ему, – с улыбкой, но и с угрозой медленно произнес Эберляйн. – Фонд хочет получить то, за что он заплатил огромные деньги. – Серо-желтые глаза за поляризованными стеклами очков. – И вы, Дон Тительман, волею случая стали последним звеном, связывающим нас с покойным Эриком Халлом, с документами и другими предметами, найденными им в шахте… а может быть, там была и звезда Себа?

Дон поерзал на стуле. Рука невольно нащупала открытку под подкладкой пиджака.

– Я думаю, вы и сами заинтересованы нам помочь. Ваша ситуация не из легких… Крест исчез, неприятности с полицией… Если бы вы и в самом деле могли нам что-то подсказать. Может быть, это вопрос денег…

Дон закрыл глаза, и под журчание слов Эберляйна представил себе двойные двери библиотеки, винтовую лестницу, освещенные комнаты, парадный мрамор главной лестницы, зеркало в позолоченной раме, входную дверь… Он открыл глаза.

– Мне пришло в голову, – промямлил он, – только сейчас, когда вы сказали… вы спросили… упоминал ли Эрик Халл о звезде…

Улыбка на слишком розовых для этого лица губах.

– О звезде… – повторил Дон, – да, возможно, он много чего говорил…

Эва Странд со скрипом повернулась на стуле.

– Вы не должны… – начала она.

– Да и не только звезда, – продолжил Дон, не обращая на нее внимания. – Он говорил еще и о найденных документах. Впрочем, ерунда какая-то. Не отложилось в памяти. Несколько строк в письме… или это была открытка?

Он посмотрел Эберляйну в глаза. Дорогой, на заказ сшитый костюм. Надменный немецкий аристократ. Родители наверняка были нацистами.

– Что за строки? – спросил Эберляйн без выражения.

– Сейчас вряд ли вспомню… думаю, какой-то шифр.

– Шифр?

– Ну да… чуть ли не поэма. Стихи… но среди всей этой чуши есть название местности.

– Так что вы можете вспомнить?

– Я…

– Слушаю?

– Это, конечно, зависит… пробовать можно долго, но вряд ли… но что я помню точно, так это год и адрес… Институт гигиены Ваффен СС, Равенсбрюк, 1942 год, – медленно, по слогам, произнес Дон, глядя в глаза Эберляйну.

19. Открытка

Дон обвел глазами библиотеку. Пять темных углов, толстые ковры на полу, стол с металлической шкатулкой. Высоченный потолок, не меньше пяти метров, корешки книг на верхних полках почти неразличимы. Ему представилось, как он взмывает в воздух, пробивает потолок, продирается сквозь столетнюю изоляцию, а дальше… поднял черепицу – и он на крыше. Ночное небо… даже можно различить силуэт церкви Сеглора.

А вон стоит латунная лестница на колесиках, прислонена к полкам в паре метров от человека-жабы. Если бежать отсюда через крышу, может пригодиться… впрочем, нет, лестница явно жидковата. И к тому же Дон только сейчас заметил – со стенами библиотеки все не так просто… они постепенно наклоняются, словно хотят сомкнуться над его головой.

Эберляйн жевал. Движение челюстей распространялось на виски, странный медленный пульс…

За спиной что-то скрипнуло. Человек-жаба слез с табуретки, подошел к Эберляйну и, стараясь не смотреть на Эву и Дона, стал шептать тому что-то на ухо.

Слов было не разобрать, но по взлаивающей интонации Дон понял, что человек-жаба говорит по-немецки. Эберляйн слушал, глядя прямо перед собой, на какую-то точку в пространстве за спиной Дона, возможно, на запертые двойные двери.

Человек-жаба умолк. Эберляйн спокойно кивнул, встал и поправил брюки из дорогой, с еле заметным шелковистым глянцем ткани.

– Мне надо позвонить.

Он постарался приветливо улыбнуться, но глаза не улыбались. И лицо, оживившееся было, когда он рассказывал об экспедиции Стриндберга, снова сделалось серым и непроницаемым.

Двери открылись и закрылись. Библиотека осветилась на мгновение, и вновь стало сумрачно. Человек-жаба уселся за стол напротив них. Эва Странд собрала бумаги, сложила вместе с ручкой в сумку и, покопавшись, достала оттуда красный мобильный телефон. Посмотрела вопросительно на человека-жабу – тот равнодушно пожал плечами.

Через несколько секунд дисплей телефона ожил, она быстро набрала номер. В ожидании ответа Эва не сводила глаз с Дона, потом нахмурилась, посмотрела на дисплей и набрала номер еще раз. Безнадежно – лесенка покрытия была пуста. И без того выпученные глаза человека-жабы расширились еще больше, в них, как показалось Дону, мелькнула искорка смеха.

– Надеюсь, в доме есть стационарный телефон? – спросила Эва.

Реакции не последовало. И только когда она повторила вопрос по-немецки, человек-жаба отрицательно покачал массивной головой.

Дон рассеянно следил за Эвой, пытаясь собраться с мыслями. Амфетамин, видимо, подействовал на его память – картинки, которые всегда были яркими, выглядели искаженными и нерезкими, как в тумане.

Фотографии… он помнит эти фотографии с Белого – тело Стриндберга, засыпанное камнями, останки Кнута Френкеля… В сочетании с негативами Эберляйна получилось нечто вроде двойной экспозиции.

Дон то ли прокашлялся, то ли хохотнул – ковры поглотили звук еще до того, как он вырвался из его гортани. Он представил себе обе сферы, луч над Северным полушарием, острожные движения хлопковых пальцев Эберляйна… смешно и страшно, как в комнате кривых зеркал. Из всех возможных способов избавиться от ощущения нереальности происходящего Дон выбрал простейший – потянулся к сумке и достал шестимиллиграмовую таблетку ксанора.

Не успел он закрутить крышку баночки с ксанором, за спиной послышался звук открываемых дверей. Сполох слабого света метнулся по темным стенам и тут же исчез.

Вернулся Эберляйн.

– Трудно вам жить, – пожалела его Эва Странд.

Он посмотрел на нее непонимающе.

– Ваш ассистент уверен, что в доме нет стационарного телефона. А мобильник почему-то не имеет покрытия, – она протянула ему трубку, – убедитесь сами.

– Это так и есть, – сказал Эберляйн. – Меры против подслушивания. В доме стоит генератор помех. Я уже сказал – вилла с недавних пор принадлежит немецкому посольству, а у них свои правила.

Эва Странд бросила мобильник в сумку и отодвинула стул.

– Телефон телефоном, но если у вас нет больше вопросов, нам надо уезжать. Надеюсь, эта странная экскурсия закончена.

Последние слова были адресованы редковолосому андроиду из СЭПО – он с напарником неслышно появился в библиотеке.

– Боюсь, все не так просто, – сказал Эберляйн. – Он положил руку Дону на плечо и слегка надавил. – Даже если я лично поверил в ваши слова насчет Равенсбрюка, в Германии они впечатления не произвели. Там хотят, чтобы я дал вам возможность выбора, но об этом мне хотелось бы поговорить наедине.

– Я не понимаю… – начала было Эва Странд, но Эберляйн уже подал знак редковолосому. Тот подошел к Эве и крепко взял ее за локоть.

В первую секунду Дону показалось, что адвокат собирается протестовать, но она покорно встала – как показалось Дону, с трудом. Казалось, у нее окостенели все суставы… блузка почему-то мятая, под светлыми нейлоновыми чулками – голубые извилистые вены.

Эберляйн протянул ей плащ.

– Всего несколько минут, – сказал он извиняющимся тоном.

Эва молча взяла плащ, перекинула ремень сумки через плечо и долгим взглядом посмотрела на Дона.

– Что бы он вам ни говорил, мы скоро вернемся в Фалун, – сказала она.

Двойные двери закрылись, пропустив Эву Странд и двоих сэповцев. Эберляйн придвинул стул и уселся рядом с Доном. Тяжелый запах дорогой туалетной воды, пристальный гипнотизирующий взгляд. Рука Эберляйна на колене Дона была такой легкой, что могла бы принадлежать женщине.

– Столько технических усовершенствований… – сказал Эберляйн.

Дон отвернулся к дверям, но мягкий, вкрадчивый голос продолжал:

– Раньше был просто замок. Замок и замок. Теперь в замок можно встроить устройство, которое считывает рисунок вашего зрачка или распознает отпечаток пальца… С отпечатками пальцев вообще наука ушла далеко… эти устройства чувствуют, холодная кожа или теплая, могут определить, принадлежит этот палец живому человеку или трупу.