Анатолий Ковалев - Гильотина в подарок

– Леонид Шведенко.

– Первый раз слышу. Правда, она мне не особенно докладывала о своих похождениях.

Полежаеву показалось, что женщина хочет на него произвести впечатление, доказать, что она все-таки занималась воспитанием дочери, хоть какая-никакая, а мать.

– А кого из друзей Констанции вы знали?

– Многих, но разве всех упомнишь? – Лазарчук произнесла это так, что стало ясно – «упомнить» не сможет никого.

Антону было тоскливо, жаль потерянного времени.

«И во сне она кричала: „Откуда я знаю, кто он такой? Мне дела нет до твоих хахалей!“ Ничего она не знает. Все на свете пропила!»

– Может, сходите за бутылкой? – попросила ласково Антонина Иосифовна. – Тогда наверняка что-нибудь вспомню…

Он был смешон сам себе, когда потащился в ближайший магазин за бутылкой. И главное, перед ее соседями стыдно. Пришел собутыльник к пьянчужке. И ведь уверен, что зря, а ноги сами несут. Может, потому, что лучше пить с пьянчужкой, чем оставаться наедине со своим прошлым?

– Он меня больше не пустит сюда, – поставив на стол «Столичную», сообщил Полежаев.

– Кто? – не поняла женщина.

– Этот ваш сосед усатый. Так сверлил меня сейчас глазищами.

– Да кто он такой?! – неожиданно заверещала она. – Он тут на птичьих правах! Квартирант сраный! Я ему сдаю комнату!

«Вот как? Значит, квартирант? Значит, есть еще одна комната! А родная дочь скиталась по квартирам, только чтобы не видеться с „сукой-матерью“!»

– Сейчас я с ним разберусь! – продолжала она разглагольствовать. – Щас! Только выпью – и разберусь! – Она суетливо пыталась открыть бутылку. – Он у меня посверлит! Он у меня…

Антон безучастно наблюдал, как она сорвала пробку, побулькала в грязный стакан и выпила залпом, даже не вспомнив о нем.

«А ведь красивая баба! Раньше, наверное, сводила с ума мужиков!»

Она выпила еще, но идти разбираться с соседом не торопилась. Наверно, боялась, что Полежаев в ее отсутствие выпьет остатки.

– Ты, главное, не печалься! – успокаивала его Антонина Иосифовна, сразу перейдя на «ты». И даже запела: – Не надо печалиться! Вся жизнь впереди! Вся жизнь впереди – надейся и жди!.. Я щас его быстро обработаю! Он у меня посверлит! Квартирант сраный!

– Не надо никого обрабатывать, – попросил Антон. – Вы обещали вспомнить.

– Ничего я никому не обещала! И обещать не могла! – Она вдруг расхохоталась, как-то совсем по-молодому, задорно, весело. – А ты что себе не наливаешь? От меня не дождешься! Не надейся даже! Сам наливай! Есть закуска – огурчики маринованные!

Она отодвинула штору и взяла с подоконника двухлитровую банку с мутным рассолом, где на дне еще проглядывались два или три огурца.

– Спасибо, я не буду, – отказался писатель. – Пейте сами. Я не за этим сюда пришел.

– Гордый! – оценила Лазарчук. – Это хорошо, что гордый. Мне больше достанется!

– Так как же все-таки насчет воспоминаний? – совсем без надежды в голосе поинтересовался Антон.

– Да иди ты!..

– А вы во сне кричали! – ни с того ни с сего ляпнул он.

Она внимательно, насколько это было в ее силах, посмотрела на него своими веселыми глазами.

– И чего?

– Кого-то называли блядью.

– Мало ли кого!

– Да уж не секрет, – презрительно ухмыльнулся Полежаев. Сам не ожидал, что так выйдет. – Дочь свою, покойницу, вы блядью называли. А она вас – сукой! Вот ведь фотография лежит, – ткнул он пальцем в столешницу. Из-под грязной тарелки действительно торчал уголок фотоснимка.

– Ты кто такой, чтобы в душу мне заглядывать?! – завопила она. – Господь Бог?! Что тебе надо от меня? Я тебя не звала в гости.

– Я ухожу, – сказал он спокойно. – Мне дела нет до вашей души! Я лишь хотел знать, кто убил Констанцию и моего знакомого. Думал, поможете. Извините, ошибся.

Как и вчера, Антон пулей вылетел из квартиры под взглядами жильцов.

Быстрым шагом шел к Страстному и материл себя на чем свет стоит. Необходимо было где-нибудь посидеть и что-нибудь выпить. На Страстном есть ковбойское кафе «Белая лошадь». Он предпочитал «Копакабану» на Большой Бронной. Там дешевле. Там знакомая барменша, которой он дарит свои книжки. Там часто сиживают братцы-писатели, перемывая косточки другим братцам-писателям. Но до Бронной еще долго идти, а уже невтерпеж. К тому же от ковбойского питья должно полегчать.

Он заказал чашку горячего грога. Пил и рассматривал коллекцию техасских сапог на стене, мысленно примеривая на себя то одни, то другие.

Когда его тронули сзади за плечо, в голове сразу пронеслись четыре имени: «Патя! Марго! Василина!..» И еще имя той, о которой лучше не думать.

– А это я. – Антонина Иосифовна смутно улыбалась. Она снова выглядела, как приговоренная к казни. – Так и знала, что вы сюда пойдете. Человек вроде приличный. При деньгах. Отчего бы не посидеть в хорошем месте.

Он ее и узнавал, и не узнавал. Оказывается, она совсем не опьянела, хоть и допила «Столичную». Не могла не допить. Наверняка залпом, едва он выскочил за дверь. Значит, притворялась. Пела, бравировала, тыкала ему – все показное.

– Присаживайтесь, коль пришли. Надеюсь, буянить не будете?

– Не буду, – потупилась она, как провинившийся ребенок, а потом заискивающе улыбнулась. – А вы мне что-нибудь возьмите, а то у меня с деньгами…

– Вы не работаете?

Она покачала головой

– А на что живете?

– Так ведь комнату сдаю. Квартирант – мужчина положительный. Платит регулярно.

Он заказал ей тоже чашку грога.

– И курева! – взмолилась женщина.

– Когда похороны?

Она пожала плечами, пуская струи дыма в пол.

– Как не знаете?

– Похоронами занимаются друзья Констанции. Один из них был вчера, уже после вас. Очень поздно пришел. Я его видела впервые. Он просил не беспокоиться. Сказал, сам все устроит. И возьмет расходы на себя.

– Кто такой?

– Назвался Вячеславом.

– Как выглядел?

– Прилично.

– Да у вас все приличные! Внешность опишите!

– Не мучайте меня! Я была в таком состоянии! Что я могу вспомнить? Слава Богу, имя еще как-то удержалось в памяти!

– Когда обещал зайти?

– Сегодня вечером.

– Возьмите его координаты. Неужели он не оставил телефона?

– Оставил. Но я не могла его утром найти. Наверно, посеяла.

– Господи!

Грог она пила не так жадно, как водку. Делала маленькие глотки. Наверно, не поняла, что это такое. Приняла за ароматный напиток.

– А ведь у Консы был тогда день рождения, – задумчиво произнесла Антонина Иосифовна.

– Вы не собирались ее поздравить?

– Что вы! Она бы меня на порог не пустила! А ведь это я ее родила!

Он хотел ей бросить: «Нашли чем хвастаться!» – но сдержался. Уж больно жестоко для данной ситуации. И какое право он имеет судить?

– А все из-за него, из-за папаши французского!

– Что именно?

– Что-что! Дочь потеряла! Больно любила она его. Еще в школе во время каникул каталась в Париж. Он ей деньги на поездку присылал.

– Он что, бросил вас?

– Он никогда не был моим.

– Понятно. А как к поездкам Констанции в Париж относилась его жена?

– Откуда мне знать? Видимо, не совсем хорошо, потому что поездки вскоре прекратились. Деньги он перестал ей слать. Конса ревела. Во всем винила меня. Отца, мол, не смогла отбить у соперницы! А я перед собой такой цели не ставила. Любила его – и все. Потому и родила. Она, конечно, девка настырная была. Не хочет папаша видеть – не надо! Сама заработаю и в Париж поеду! Язык знала, как родной. Круглая отличница. Вот только с институтами никак разобраться не могла. То один бросит, то другой. Третий все-таки закончила. Но она уже тогда со мной не жила. Квартиру снимала. Не знаю, как зарабатывала, только догадываюсь. Однажды в наше техбюро – это до моего сокращения было – кто-то принес порнографический журнал. А там – моя дочка во всех позах. И подписано: Констанция Кревель. Зачем имя честного человека позорить? Представляете, что со мной было? Ведь стыдобища! Вот тогда-то я ее блядью и обозвала! А разве не так? Ведь это ж надо додуматься! Порнографический журнал! – Она подняла глаза на Полежаева, видимо, ища сочувствия.

– Наверно, это неприятно, – пожал он плечами. – Во всяком случае каждый зарабатывает как может. Мораль – вещь специфическая. Один растягивает ее до бесконечности, прикрываясь ею, как зонтиком от дождя. Она даже не греет. Другие, наоборот, завязывают в узелок и забывают на перроне перед отходом поезда. Ваша дочь относилась к последним. – Он сделал паузу: уж очень не к месту разразился своей метафорической проповедью. – И что дальше? Вы из-за этой порнухи запили?

– Нет. Я запила после того, как меня сократили. Я ведь пятнадцать лет проработала на одном месте. И не осталось никаких перспектив. С Консой почти не виделась. Я не знаю, как она жила эти годы. Я ее потеряла еще в тот школьный год, когда отец не прислал ей ни денег, ни визы. Как она тогда на меня кричала! Что с ней творилось, страшно вспомнить!