В зеркале Фауста - Артур Гедеон

– Это хорошо, профессор. У меня вопрос.

– Да?

– Каким кремом вы пользуетесь, Горислав Игоревич?

– А что случилось?

– Вчера на станции я вам сказала, что вы помолодели лет на пять, помните?

– Как не вспомнить такой комплимент?

– Ну так это что касалось перемены в характере, темперамента. Но сегодня вы и правда выглядите лет на пять моложе. Честное слово, что-что случилось с вашим лицом, с кожей.

– Только с лицом?

– Ну, я не знаю. У нас же первый раз. Может, вы всегда такой прыткий? Но я на себе испытала эту вашу прыть, товарищ учитель.

– Что ты хочешь сказать, болтушка?

Она очень хитро прищурила глаза:

– Признавайтесь, Горислав Игоревич, пили вчера виагру? Тайком от меня, а?

Вот оно в чем дело! Но он и сам не узнавал себя. Она же еще на станции назвала его… «Везувий»!

– Вы были просто вулкан, просто бомба.

– Говорю же: во всем виновата твоя сексуальность. И давай-ка на ты.

– Нет, ты точно вчера напился виагры, – кивнула она. – Хотел меня удивить. И удивил. Главное, чтобы сердце выдержало.

– Главное, чтобы ты не стала болтать о нашем милом свидании со своими подружками.

– А так хочется! – очень естественно вздохнула Юленька. – Киселева, вон, трахнулась с учителем по социологии…

– С Пашкиным?!

– Ага, так всем распела. Сейчас же модно трахаться с преподами.

– Модно?

– Ну да, – самодовольно ответила Юленька. – А почему нет?

– Пашкину – тридцать пять. И все равно она неправа, что болтает. Но про меня чтобы ни-ни.

– Ну ладно, ладно, чего ты так разволновался? Завтракать будем? Я голодная-преголодная. Мне нужны силы для обратной дороги. Овсянка есть?

– Это дома ты будешь есть овсянку. Яичница с ветчиной и сыром – вот что восстановит твои силы, девочка.

– Как скажешь, наставник.

Он постоял у плиты и от души накормил Юленьку, еще раз затащил ее в постель, а потом они пошли гулять. Потаскались по заснеженному лесу, побывали у местного озера, уже замерзающего, в проталинах, зашли в один дом-музей на отшибе, а потом он проводил ее на станцию и посадил в электричку. Студентка еще раз обещала держать рот на замке и никак не выдавать перемены в их отношениях, хотя, как она призналась, ей трудно будет это сделать, но она умерит свой юношеский пыл.

Вернулся он с темнотой, запер дверь на замок, едва сбросил полушубок и сапоги, прошел в гостиную и повалился в кресло. Переварить все случившееся было непросто. Тупо просидев так минут десять, он вспомнил ее слова и почти подбежал к зеркалу.

Да, что-то с ним приключилось. Он как будто хорошо выспался, напился целебных трав, спал месяц кряду и пробудился другим – не было прежних кругов под глазами, лицо ожило, заблестели глаза.

Горецкий отпер бар, махнул разом полстакана коньяка и подумал: «Надо меньше пить. А получится ли?» Его жизнь изменилась на сто восемьдесят градусов. Из мутной реальности, в которой не происходило ничего и которая тянула его, как медленно сходящий ледник, в долину неминуемой смерти, что так или иначе происходило со всеми восемью миллиардами людей на планете, он вырвался буквально птицей. Вырвался и полетел вверх, стремительно набирая высоту. И не стареющей птицей, злобно каркающей и посылающей проклятия всему живому, но молодеющей! Как такое могло быть? Но если он и впрямь пошел против законов природы, значит, все получилось, и он шагнул в тот мир, о котором мечтал всегда, – в мир магии. Тут пришло эсэмэс: «Я дома, милый! До завтра! Чао-какао!» Он выпил еще полстакана коньяка и понял, что проспит часов десять кряду.

Новое свидание с Юленькой было не за горами, но завтра ему предстояло неприятное событие: педсовет, где он должен был формально заступиться за одного из своих учеников. Хотя бы попытаться отбить его у стаи ворон и одного мерзкого коршуна.

2

С мыслями о Жене Бородачеве он ехал утром на электричке в Москву. Этот Бородачев был фрукт еще тот – умный, способный, дерзкий, но при этом – над всеми иронизирующий, дающий прозвища, часто обидные, в том числе и педагогам. Горецкий заслужил от него вполне симпатичное прозвище «Чеширский кот», который, как известно, телепортировался по собственному желанию, оставляя после себя только улыбку. Но кому-то доставалось на орехи. Бородачев не чтил авторитетов прошлого и настоящего, обо всем имел свое мнение, пропускал те лекции, которые ему казались неинтересными или малозначимыми. Особенно он не любил предмет религиоведение, на что были причины. Его прозвали «бунтарь». Вихрастый и спортивный, девушкам он очень нравился. В учебной части его терпели. Все эта его бесшабашная жизнь в конце концов привела к несданным экзаменам, постоянным конфликтам с некоторыми педагогами и строгим предупреждениям. И в первую очередь к публичной ссоре с благочестивым профессором Чумаковым, преподававшим это самое религиоведение.

Надо сказать, профессора Чумакова ненавидели все студенты, за исключением пары-тройки подхалимов. И презирали тоже почти все. А вот начальство его ценило – за организаторские качества и феноменальную исполнительность.

Когда-то Чумаков был строгим партийным лидером университета, преподавал марксизм-ленинизм, боролся с «опиумом для народа» и «религиозным мракобесием», бегал в партком столицы и органы госбезопасности. Все знали, что он профессиональный стукач. Потом времена кардинально изменились, марксисты оказались на обочине истории, а бывшие партийцы стали капиталистами, и Чумаков переобулся на лету. Он стал борцом с атеизмом, слезно покаялся, публично воцерковился, вызубрил богословие и получил второе, уже религиозное образование; зачастил в патриархию, обзавелся влиятельными покровителями и друзьями из той среды и прослыл «очень духовным человеком». Таких оборотней из партийной и комсомольской среды было пруд пруди, они привыкли перекрашивать шкуры, говорить разными голосами, меняя мнения, лишь бы оставаться на плаву. Но Чумаков был особенным, не типичным хамелеоном – гипертрофированным. Язык у него был подвешен, и он пел священникам-иерархам такие песни, что ему говорили: «Эх, какой бы из вас получился батюшка!» Чумакову это очень льстило. Он таял, когда слышал церковные похвалы. В его кабинете висели старинные иконы, которые он прикупил на черном рынке, и, конечно же, портрет маслом патриарха в полный рост. Рядом висела и трогательная фотография Чумакова с первосвященником, где тот вручает Чумакову какую-то грамоту за заслуги перед Отечеством и церковью.

В университете его прозвали умеренно язвительно: Святоша. Горецкий называл его куда конкретнее: наш Тартюф. И старался не конфликтовать с ним, брезгуя общением и обходя коллегу стороной. Именно этому Тартюфу молодой и горячий бунтарь Женя Бородачев и наступил на пятки, чего делать, конечно, не стоило. Слова