Потапыч - Беляев Павел

Главное, чтобы перестало быть страшно.

— Может и так, — сказал Миха. — Но, если повяжут нас всех, мы, наверно, выживем. А вот остальные — точно нет. Девчонки — Софа, Кира, Соня. Нас увезут куда‐нибудь в холодное помещение с решётками, а они останутся здесь. Одни. Без связи с внешним миром. Без доверия и помощи взрослых. Вспомните: тех, кто живёт в стенах, с каждым разом становится всё больше. Рано или поздно они вырвутся сюда. Ты, — он указал на меня, — прочитал тонну книг и хотя бы отдалённо имеешь представление, что надо делать со всякими потусторонними сущностями. Этот, — на этот раз Мишка ткнул пальцем в сторону Хали-Гали, — наш гениальный стратег. Если бы не этот злой гений, мы ничего бы не смогли провернуть. Так и сидели бы сейчас в ожидание непонятно чего.

— И с п-палиц-эйским н-ни-и ч… Ч-его бы не с-с…

— Да, — кивнул Миха, не дослушав его. Всем и так было ясно, что тот хотел сказать. — Но это не отменяет того, что ты — голова, Хали-Гали. И если кто‐то здесь и может придумать, как всё решить, то это вы двое. Поэтому вы нужны здесь — на свободе. Вы нужны всем этим людям, которые даже не знают, что происходит. Девчонкам. В конце концов, тому самому полицейскому, которого без вас запросто могут сожрать те, что прячутся под кроватью. Да, мы чуть не убили его, но у вас ещё есть возможность всё исправить. — Мишка обвёл нас взглядом и грустно улыбнулся сквозь слёзы. — Мы все тут отличная команда, ребята. Но сейчас я должен спасти вас, чтобы дать вам возможность спасти всех остальных.

— Ну, как бы есть ещё я, — напомнил Глюкер.

В его сторону одновременно повернулись три головы.

— Т-ты? — Хали-Гали удивлённо поднял брови.

— Да ты же помрёшь ещё до того, как дойдёшь до полицейского, — ляпнул я.

— Не, чувак, — усмехнулся Миха, — извини, но ты уже не раз доказал, что в таких делах на тебя надежды мало. Ты классный парень, Марк, правда классный. Но не орёл.

Глюкер от обиды весь покраснел и таки расплакался. То есть какое‐то время он, конечно, сдерживался, но потом всё‐таки не смог. Глюкер и правда выглядел сейчас совсем не геройски: весь красный, потный, взъерошенный. Под носом периодически взбухал пузырь от сопли.

Хотя мы тогда все смотрелись примерно одинаково.

Мишка ещё раз обвёл нас взглядом.

— Вот видите? Так что остаюсь только я.

Мы простояли ещё некоторое время, придавленные грузом Михиных аргументов. В том, что он шёл отдуваться за всех нас один, было что‐то очень неправильное. Да всё. Но возразить нам было нечего.

Выход нашёл, как и всегда, Хали-Гали.

Он медленно, с трудом встал и доковылял до Мишки. Торжественно водрузив ему на плечо сухую скрюченную ладонь, измождённый больной мальчик посмотрел на нас таким взглядом, что мы с Глюкером как‐то неосознанно подобрались. Так бы смотрел великий полководец, стоя перед строем, чтобы в самый бедственный момент вдохновить людей на подвиг, способный переломить ход сражения. И когда ХалиГали заговорил, как бы сильно он ни заикался при этом, мы слушали его затаив дыхание.

— М-Миша п-п-прав. Так п-п-правда над-а. Но! К-к-когда всё зак-ончится, к-ког-да мы раз… разб-б-бе-рёмся с-с-са всем. Нам п-придётся раз-зобраться, ин… ин… наче мы с-свихнёмся. А п-отом мы п-пойдём и тоже в… в-сё рас-скажем. М-Миша не д-должен один от-тве-чать за т-т‐то, что сделали м-мы все.

Это было справедливо. И даже Глюкер, который изначально был против всей этой затеи, согласился с Хали-Гали. Он медленно отошёл от двери и замер рядом с ней.

— Мы пойдём с тобой, — сказал я. — Чтобы… Ну, ты понял.

— Я понял, — кивнул Мишка. — Но нет, пацаны. Если вы пойдёте со мной, я не смогу. Я боюсь, что посмотрю на вас и… Ну, в общем, вы поняли. Бывайте.

Он в последний раз хлопнул меня по плечу и вышел.

Мы, оставшиеся, переглянулись.

Складывалось ощущение нереальности происходящего. Это была какая‐то ерунда, так не должно быть. Мы, ну, по крайней мере я точно, отказывались принимать ситуацию как данность. Мы понимали, что Мишка сейчас приносит невероятную жертву. Но, честно говоря, где‐то в самой глубине души, в тех её закоулках, куда и сам не всякий раз заглядываешь, у меня поселилось облегчение. Мишка ушёл — это плохо, но вместе с тем это значило, что завтра за мной не придёт наряд в поисках чего‐нибудь запрещённого, что они, конечно же, найдут. Это значило, что тот стрёмный полицейский отвяжется от меня. Можно было выдохнуть.

Правда, не выдыхалось.

Через несколько минут я обнаружил, что мы втроём всё так же стоим перед дверью, как три болвана. Подойдя к своей кровати, я сел на край и упёрся локтями в колени. Пацаны тоже разошлись.

Хали-Гали забился в угол на Мишкиной койке. Глюкер сидел на столе и болтал ногами с таким видом, будто находился в трансе.

Открылась дверь, и в палату кто‐то вошёл. Он остановился на пороге и молча стоял там.

Поднимать взгляд, чтобы посмотреть, кто это, не было ни сил, ни желания. Поэтому я ещё какое‐то время продолжал таращиться в пустоту.

Вошедший тоже явно не торопился обращать на себя внимание. Он молча топтался на пороге в ожидании неизвестно чего.

Меня пихнули в плечо.

Я удивлённо посмотрел на Глюкера, который уже снова стоял рядом со мной. Толстый мотнул головой в сторону двери, и я таки перевёл взгляд туда.

На пороге торчал Миха. Его волосы стояли дыбом.

Я вздохнул с облегчением и обнял друга. Потом к нам присоединился Глюкер, а чуть позже и Хали-Гали.

Мы отошли от Мишки и сели в ряд на мою койку.

— Рад, что ты передумал, — выдохнул я.

— Я не передумал, — сказал Миха таким тоном, будто сам был от этого в глубоком шоке. — Просто они спят.

— Кто? — не понял я.

— Все.

— К-то все? — проговорил Глюкер с видом человека, который на самом деле не желает знать ответ.

В этот момент от пинка распахнулась дверь, и в палату влетел красный и до ужаса довольный Сэм.

— Все взрослые на этаже уснули, отбой отменяется!

И вылетел вон — предупреждать других.

Мы переглянулись и бросились следом.

Кажется, Натурал уже успел рассказать почти всем, а может, они сами узнали, но в коридоре творилось чёрт те что.

Самые младшие носились как угорелые, пускали самолётики и плевались жёваной бумагой из разобранных ручек.

Те ребята, которые постарше, сосредоточенно что‐то жевали и в пижамах да ночнушках курсировали из палаты в палату.

У соседей справа раздавался тихий, — пока ещё тихий — сдавленный смех, шепотки и глухие шлепки. В общем, всё говорило том, что там резались в карты.

В дальнем конце коридора на первом посту Рита в компании ещё двух таких же оболтусов сосредоточенно сворачивали туалетную бумагу маленькими воронками, а потом осторожно пропихивали в уши полицейскому. Тот громко храпел, опустив подбородок на грудь, и ни на что не реагировал.

В себя меня привела лампа дневного света над головой. Она вдруг издала жуткий треск и принялась мигать. Мы вчетвером — я, Миха, Глюкер и ХалиГали — как по команде посмотрели наверх.

— Ух, ё, — сказал толстый.

— Верно подмечено, — согласился Миха.

Рядом с нами, положив голову на руки, а те, в свою очередь, на стол, спала Стрекоза. Она явно не собиралась ложиться, о чём говорили её очки, которые сползли куда‐то набок вместо того, чтобы мирно лежать где‐нибудь в футляре. Или хотя бы на самой столешнице.

Миха странно посмотрел на нас, а потом подошёл к медсестре и потыкал её пальцем в плечо. Молчок. Она даже ухом не повела от того, что её кто‐то пытается разбудить. Тогда Мишка потряс её за плечи — тот же эффект.

Рядом возник Глюкер. Он осторожно, как будто мы не пытались её разбудить, выудил из-под лица правую руку постовой, приподнял её, а затем отпустил. Рука тут же шмякнулась о потёртое оргстекло, под которым лежали всякие записки и врачебные бумажки.

— Во дела, да? — спросил какой‐то неизвестный пацан, которого мы тут впервые видели. Наверное, новенький. — Как мёртвая… Класс!