Режи Дескотт - Корпус 38

— Сколько времени мы знакомы? Пятнадцать лет? Когда мы встретились в первый раз, я думал, ты больше трех лет не проживешь.

— Замечательно! — слышит он. — Лучше бы ты молчал. Чем говорить мне такое…

Он усмехается. Лучи солнца, проникающие сквозь занавески, рисуют прямоугольники на паркете. Он почти ничего не трогал в этой комнате с тех пор, как не стало его матери. Ему кажется, что это в каком-то смысле святилище в ее память.

— Ты вдруг стала очень чувствительной. Раньше ты была холоднее, — говорит он, глядя на картину, изображающую Английский бульвар[42] в пятидесятые годы.

— Это возраст, мой дорогой. Я тоже стремлюсь к респектабельности.

— После двадцатилетней торговли кокаином? Тебя можно понять.

— Хочу тебе сказать, что я быстрее добьюсь респектабельности, чем большинство моих бывших клиентов.

— Ты с этим покончила?

— Абсолютно.

— Тогда ты и впрямь прямой дороге движешься к респектабельности. Кокаин — снадобье для болтунов.

— Да? Есть наркотики для болтунов, а есть — для всех остальных?

— Именно.

— Какие, например? — спрашивает она, просовывая голову в дверь.

С кровати Мюллер рассматривает ее, улыбаясь. Черные волосы растрепаны, губы подкрашены тем красным цветом, из-за которого она получила свое прозвище пятнадцать лет назад.

— Ты не показываешься полностью, потому что голая? Респектабельность, стыдливость… Мне кажется, ты обуржуазиваешься.

— Ты этого хочешь? — говорит она, появляясь в одежде, состоящей из одной лишь помады на губах, и делая пируэты перед кроватью, как ученица балетной школы.

Он аплодирует, смеясь:

— Я должен был на тебе жениться.

— Но ты мне этого не предлагал, потому что понимал, что через три года я умру.

— Вовсе нет. С каких пор это препятствие? По крайней мере, вдовство позволяет изменить жизнь без сложностей разъезда. Взять хотя бы мою жену: ей нужно умереть, чтобы я ее пожалел.

— Ты подлый тип! — говорит она, хватая простыню, чтобы в нее завернуться. — Смотри, видишь, я снова одета. Так какие средства не для болтунов?

— Я мог бы назвать по крайней мере три, помимо алкоголя, самого очевидного.

— Да?

— Самоанализ, работа и опасность.

— О-ля-ля! Да ты эгоцентрист! И это только потому, что ты написал несколько статей о преступниках и психах и считаешь себя работягой, да к тому же глашатаем смерти. Вы только послушайте его!

— А это, что это такое? — говорит он, показывая на свой шрам на шее.

— Утренний порез бритвой, сделал, еще не протрезвев, — пожимает плечами она.

— Если, конечно, не принимать во внимание, что я не был пьян и бритву держал не я. Иди сюда, — говорит он, хватая ее простыню, а Кокелико ускользает, в простыне, как волчок, и бежит в ванную.

— Не трогай меня, ненормальный!

— Как ты собираешься жить?

— Буду продавать свое тело.

— Ну, никогда не поздно.

— Послушай, невежа! Ты вдоволь им попользовался, моим телом. Еще одно такое высказывание, и я так тебя выпорю, что твоя задница станет красной, как светофор.

— Кокелико?

— Да? — спрашивает она, расчесывая волосы перед зеркалом.

— Нужно поговорить.

— О! Значит, у тебя неприятности, — говорит она, садясь на кровать.

Он выпрямляется. Садится прямо и натягивает простыню до пояса. Смотрит ей прямо в глаза.

— Ты сможешь позаботиться о Грегуаре, если со мной что-то случится?

— Что ты такое говоришь? Значит, у тебя действительно неприятности.

Она знает, что он не шутит.

— Я могу на тебя рассчитывать?

— Ну конечно! Но что, разве у тебя больше никого нет? Я хочу сказать — надежнее. В конце концов, ты же знаешь…

— Я могу на тебя рассчитывать? — настаивает он, выделяя каждый слог.

— Я тебе обещаю, — говорит она вдруг очень серьезно.

— Ты же знаешь, у него никого нет, кроме меня. Его мать сволочь — я думаю, ты это уже поняла… Есть тетка, но она дура, и я знаю, что он очень тебя любит. И я нисколько не рассчитываю на твою материальную помощь… Если со мной что-то случится, тебе не придется заботиться о деньгах. Я все предусмотрел. Страховка на случай смерти и завещание у нотариуса. Я хочу, чтобы у него было немного любви, у бедного мальчишки. Сиделки, которые за ним ухаживают, славные, но это не то. С тобой, по крайней мере…

— Но в чем дело?

Все еще в кровати, словно тяжелобольной, которого пришли навестить, Мюллер смотрит на женщину, еще такую молодую, сидящую у его изголовья.

— Я могу доверить тебе тайну?

— Это самое малое, что ты можешь сделать после того, о чем ты попросил. Ты знаешь, я не из тех, кто дает легкомысленные обещания.

Он улыбается:

— Ты права. — Затем, после нескольких секунд колебания, будто сделав вздох перед погружением: — Уже годы я преследую призрак большого хищника. Тщательное расследование. Сейчас ситуация проясняется. Я уже близок к тому, чтобы объявить имя этого типа… Ну вот, ты знаешь достаточно… Но я попросил тебя об этом из суеверия, на всякий случай. Я думаю о малыше, ты знаешь. Если вдруг что-то случится. Но это не случится.

— Это и есть твоя тайна? Не впечатляет! Я давно знаю, что ты живешь со своими навязчивыми идеями. Если ты думал сообщить мне что-нибудь новенькое, у тебя ничего не вышло. И если он так опасен, твой приятель, почему ты не предупредишь полицию?

Он смотрит на нее в недоумении, взглядом говоря: да ты абсолютно ничего не смыслишь.

— Чтобы быть первым! Понимаешь?.. Как бы сказать?.. — Эти ощущения, оказывается, не так просто объяснить. — Это как если бы я был влюблен в женщину и пошел предупредить мэра и кюре еще до того, как объяснился ей в любви.

— Да, это у тебя не получится, — смеется она.

— Извини меня. Я слишком долго живу с этой тайной. Для меня все уже так очевидно, что я, наверное, невнятно объясняю. И потом, я не говорю тебе слишком много, чтобы не подвергать тебя опасности.

— Нечего сказать, доверие! И это ты называешь доверием, — говорит она, поднимая глаза к небу.

— Ты не понимаешь… Эта история — мой белый кит.

— Тогда поостерегись, потому что, если я правильно помню, у капитана Ахава[43] ничего не вышло. — Мюллер восхищенно присвистывает. — В любом случае, — говорит она, поднимаясь с кровати и пританцовывая, — я поняла одно: если ты кончишь, как он, мне можно будет ни о чем не беспокоиться!

— Не торопись, цыпленок. Я не капитан Ахав. И мой парень — отнюдь не Моби Дик.

На мгновение взгляд Мюллера погружается в сюжеты полотен Жуи, развешанных по стенам комнаты еще матерью. Сцены сельские и любовные, красавицы XVIII века, достойные Ватто, чьи кружева юбок трепещут при взлете качелей. Среди этих картин его мать испустила дух, и здесь теперь он храпит каждую ночь. Кокелико вернулась в ванную. Он слышит, как она напевает «Таксист Джо»,[44] потом прерывается, чтобы бросить ему, как всегда, не отрываясь от зеркала:

— И потом, хочу тебе напомнить, что в тебе нет ничего от человека действия! Ты, без сомнения, человек, живущий рассудком. Я уверена, что ты его найдешь, твоего приятеля. А когда дойдет до дела? Как ты поступишь?

Этот частный особняк — последний призрак состояния, заработанного прадедом Мюллера, чья предприимчивость и бережливость превозносились его менее предприимчивыми потомками. И если Грегуар унаследует особняк, если хоть немного его переживет, с ним определенно умрет династия Зиглер, по имени которого была названа механическая мастерская «Зиглер и сын». Мастерская оказалась под угрозой уже во времена слабовольного и мечтательного сына, который приходился Мюллеру дедом, потом его дочери, матери Мюллера, посвятившей себя рулетке и ночным удовольствиям, и правнука изначального владельца, чья страсть к происшествиям привели фабрику велосипедов и охотничьего оружия к полной разрухе, хотя пятьдесят лет назад, по семейным преданиям, она могла бы сравниться с самим «Манюфранс». Франсуа Мюллер хорошо знал, что он не человек дела, в отличие от прадеда, способного с одним лишь дипломом механика создать фабрику и железной рукой управлять армией из почти полутысячи квалифицированных рабочих. Но каждому свое: что бы сделал он, его предок, перед лицом настоящего убийцы? Без сомнения, вернулся бы к станкам, каталогам продаж и расчетным книгам, говоря, что дела не могут ждать.

— Эй!

— Что?

— Если вдруг окажешься с пустым баком, возьмешь ноги в руки и побежишь в полицейский участок или в ближайшее отделение жандармерии. Главное, не садись в первую машину, которая будет предлагать тебя подбросить.

— Да? Можно узнать, почему я должна делать такие абсурдные вещи?

— Потому что служащая миланского банка, которая села в первую попавшуюся машину, была найдена через семь лет похороненной в виде свастики, составленной из частей ее тела.