Вечность на двоих - Варгас Фред

— На кого напали — на вас или все-таки на меня?

— На вас.

— Тогда мне лучше знать. Если я говорю, что дело было на винограднике, значит — на винограднике.

Адамберг остановился на красный свет и взглянул на коллегу. Вейренк говорил искренно, без всякого сомнения.

— Нет, Вейренк, — сказал он, трогаясь, — дело было в Лобазаке, на Верхнем лугу. Туда пришли пятеро парней из долины Гава.

— Пятеро подонков из Кальдеза.

— Разумеется. Но ноги их не было на винограднике. Они пришли на Верхний луг.

— Нет.

— Да. Стрелку назначили в часовне Камалеса. Там они на вас и набросились.

— Не понимаю, чего вы добиваетесь, — проворчал Вейренк. — Дело было на винограднике, я потерял сознание, отец забрал меня оттуда и отвез в больницу в По.

— Это было за три месяца до того. В тот день, когда вы не удержали кобылу и угодили ей под копыта. У вас была сломана голень, отец подобрал вас на винограднике и отвез в По. Кобылу продали.

— Не может быть, — прошептал Вейренк. — Откуда вы знаете?

— Разве вы не были в курсе всего, что происходит в Кальдезе? Вы в Лобазаке не слышали о том, как Рене упал с крыши и чудом выжил? Как сгорела бакалейная лавка, не слышали?

— Слышал, конечно.

— Ну вот видите.

— Это было на винограднике, черт побери.

— Нет, Вейренк. Сначала ускакала кобыла, а потом уже на вас напала шпана из Кальдеза. Вы падали в обморок два раза с интервалом в три месяца. Вас дважды отвозили в больницу По. У вас один кадр наехал на другой. Посттравматическое расстройство, как сказала бы наша Ариана.

Вейренк отстегнул ремень и наклонился вперед, упершись локтями в колени. Машина медленно въезжала в пробку.

— Нет, я все-таки не понимаю, к чему вы клоните.

— Что вы делали на винограднике, когда появились те парни?

— Я должен был посмотреть, в каком состоянии гроздья, ночью была сильная гроза.

— Это просто невозможно. Потому что дело было в феврале, и виноград уже собрали. История с кобылой произошла в ноябре, и вы должны были проверить гроздья для позднего сбора.

— Нет, — упорствовал Вейренк. — Да и зачем все это? Какая разница, где что произошло — на виноградниках или на Верхнем лугу в Лобазаке? Они же напали на меня, не так ли?

— Так.

— Раскроили голову железкой и вспороли осколком живот?

— Да.

— Так что?

— А то, что вы многого не помните.

— Рожи их я помню прекрасно, тут уж вы меня не собьете.

— А я вас и не сбиваю, Вейренк. Рожи помните, а все остальное не очень. Подумайте, мы как-нибудь к этому вернемся.

— Высадите меня, — сказал Вейренк бесцветным голосом. — Я дойду пешком.

— Это ни к чему. Нам придется полгода работать вместе, вы сами напросились. Мы можем не опасаться друг друга, между нами каминный экран. Это надежная защита.

Адамберг усмехнулся. Зазвонил его мобильник, прервав войну двух долин, и он протянул его Вейренку.

— Это Данглар. Ответьте и приложите трубку мне к уху.

Данглар кратко сообщил Адамбергу, что расспросы трех групп ничего не дали. Диалу и Пайку не видели в обществе женщины — ни старой, ни молодой.

— А что у Ретанкур?

— Тоже не очень. Дом заброшен, в прошлом месяце там лопнула канализационная труба, и на полу стоял десятисантиметровый слой воды.

— Никакой одежды она не обнаружила?

— Пока ничего.

— Ну, это вы могли мне и завтра сообщить, капитан.

— Я по поводу Бине звоню. Вы ему срочно нужны, он уже три раза звонил в Контору.

— Кто такой Бине?

— Вы его не знаете?

— Понятия не имею.

— А он вас знает, и даже очень близко. Он должен поговорить с вами лично и как можно скорее. Он говорит, что должен сообщить что-то страшно важное. Судя по его настойчивости, это в самом деле серьезно.

Адамберг недоуменно взглянул на Вейренка и знаком попросил его записать телефон.

— Наберите мне этого Бине.

Вейренк набрал номер и приложил трубку к уху комиссара. Они как раз выезжали из пробки.

— Бине?

— Тебя днем с огнем не найдешь, Беарнец.

Звучный голос заполнил салон машины, и Вейренк удивленно вскинул брови.

— Это вас, Вейренк? — тихо спросил Адамберг.

— Понятия не имею, кто это, — прошептал тот, помотав головой.

Комиссар нахмурился:

— Вы кто такой, Бине?

— Бине, Робер Бине. Ты что, не помнишь, черт возьми?

— Нет, прошу прощения.

— Черт. Кафе в Аронкуре.

— Все, Робер, дошло. Как ты нашел мою фамилию?

— В гостинице «Петух», это Анжельбер сообразил. Он решил, что надо побыстрее все тебе рассказать. И мы тоже так решили. Разве что тебе это неинтересно, — внезапно напрягся он.

Отход на заранее подготовленные позиции — нормандец мгновенно свернулся, как улитка, которую тронули за рожки.

— Напротив, Робер. Что случилось?

— Тут еще один обнаружился. И раз ты допер, что дело пахнет керосином, мы решили, что ты должен знать.

— Еще один кто?

— Его убили тем же способом в лесу Шан-де-Вигорнь, рядом со старыми железнодорожными путями.

Олень, черт побери. Робер в срочном порядке разыскивал его в Париже из-за оленя. Адамберг устало вздохнул, не упуская из виду плотное движение на дороге и свет фар, размытый дождем. Ему не хотелось огорчать ни Робера, ни собрание мужей, которые так радушно приняли его в тот вечер, когда он сопровождал Камиллу и чувствовал себя не в своей тарелке. Но ночи его были коротки. Ему хотелось есть и спать, и все. Он въехал в арку уголовного розыска и молча кивнул Вейренку, показывая, что ничего важного нет и он может идти домой. Но Вейренк, слишком глубоко увязнув в своих тревожных мыслях, даже не двинулся с места.

— Давай подробности, Робер, — машинально сказал Адамберг, паркуясь во дворе. — Я записываю, — добавил он, даже не собираясь доставать ручку.

— Ну я ж сказал. Его распотрошили, настоящая мясорубка.

— Анжельбер что говорит?

— Ты же знаешь, у Анжельбера свое мнение по этому поводу. Он считает, что это молодой человек, который с возрастом испортился. Плохо то, что этот парень дошел до нас из Бретийи. Анжельбер уже не уверен, что это псих из Парижа. Он говорит, что, может, это псих из Нормандии.

— А сердце? — спросил Адамберг, и Вейренк нахмурился.

— Вынуто, отброшено в сторону, искромсано. Все то же самое, говорю тебе. Только этот был с десятью отростками. Освальд не согласен. Он говорит, что девять. Не то чтобы он считать не умел, Освальд наш, но его хлебом не корми, дай поспорить. Ты этим займешься?

— Обещаю, Робер, — соврал Адамберг.

— Приедешь? Ждем тебя на ужин. Ты на чем? За полтора часа доберешься.

— Сейчас не могу, у меня тут двойное убийство.

— У нас тоже, Беарнец. Если уж это не двойное убийство, то не знаю, чего тебе еще нужно.

— Ты предупредил жандармерию?

— Жандармам начхать на это. Тупые индюки. Им жопу лень поднять.

— А ты там был?

— На этот раз да. Шан-де-Вигорнь — это наши края, понимаешь.

— Так девять или десять?

— Десять, конечно. Освальд чушь порет, делает вид, что умнее всех. Его мать родом из Оппортюн, это в двух шагах от того места, где оленя нашли. Вот он нос и задирает. Короче, ты едешь с нами выпить или не едешь с нами выпить? Хватит трепаться.

Адамберг судорожно соображал, как выпутаться из создавшейся ситуации, что было неочевидно, поскольку Робер приравнивал двух зарезанных оленей к двум убитым парням. Что касается упрямства, то тут нормандцы — эти, во всяком случае, — ничем не уступали беарнцам, по крайней мере некоторым, родом из долин Гава и Оссо.

— Не могу, Робер, у меня тут тень.

— У Освальда тоже тень. Что не мешает ему выпивать.

— Что у него? У Освальда?

— Тень, говорю тебе. На кладбище Оппортюн-ла-От. Вообще-то ее видел его племянник, больше месяца тому назад. Он нам все уши прожужжал со своей тенью.

— Дай мне Освальда.

— Не могу, он ушел. Но если ты приедешь, он вернется. Он тоже хочет тебя видеть.