Ихор - Роман Игнатьев

отчаявшиеся собаки, их призыв превратился в агонию. На четвереньках, пуская слюну и отхаркиваясь, охранник наполз на Фому и сцепил мясистые пальцы на его шее. В легких кончался воздух, но правая рука не сдавалась, ища наугад что-то тяжелое или острое. Помог ему Тиктак, сбивший с груди друга жирного прямым ударом ноги. Жирный зарычал, и тогда Фомой распорядился сидящий в доисторической норе инстинкт: он рывком дотянулся до шлакоблочного кирпича, лежавшего в строительной кладке, и обрушился на жирдяя. Врезал кирпичом по морде, расплющив губы и наверняка выбив зубы, размозжил нос и скулы, бил до тех пор, пока Тиктак не оттащил его от обезображенного тела. Фома выбросил кирпич и, приспустив штаны, помочился на бездыханного охранника. Закончив, он подобрал балаклаву и уставился на одуревшего друга. «Ты грохнул его! Врубаешься?!» – крикнул Тиктак. Фома кивнул и взглянул на уничтоженный питомник. Собаки больше не выли.

Разразился ливень и прервал пожар. Уже в лодке, торопясь на другой берег, Тиктак и Фома не разговаривали, слушая треск мотора и шум воды. Ближе к зарослям ивняка Тиктак все же сказал: «Что же мы наделали». И заплакал, но взял себя в руки и, прибыв на территорию дафуровского поселка, принялся разбирать снарягу, сдувать лодку и переодеваться. Фома помалкивал и помогал. Потом они расселись по машинам и покинули поселок, продираясь сквозь обрушившийся на Костугай ливень.

Полина поскользнулась на промокших бревнах моста и чуть не перевалилась через ржавые перила. Ухватившись обеими руками за металл, она все-таки устояла. Река Выкша здесь узкая и стремительная, ее течение собьет взрослого человека с ног, и выбраться будет непросто. Полина вытерла о джинсы перепачканные ржой ладони и продолжила слежку за тремя машинами, тащившимися из пансионата в санаторий.

Остров Гагарин давным-давно засадили молодыми деревьями, и возведенный среди бора санаторий «Комналун» походил ныне на затерянный храм древней цивилизации. Санаторий состоял из асимметричного сочетания разноуровневой этажности, выпячивая абсурдность и затейливость несдержанного брутализма. Белая краска поблекла и обвалилась, пестрели граффити с героями популярных сериалов и героями времен правления короля Балдуина, прозванного Прокаженным. На ровном и широком боковом фасаде санатория выцвела фреска с приземлившимся неподалеку от Энгельса Гагариным, встречающим на картофельном поле босоногую ребятню.

Зарядил ливень; машины встали напротив кирпичной одноэтажной пристройки к санаторию. Когда-то здесь располагалась столовая. В столовой должны быть огромные окна, какие бывают в американских придорожных забегаловках. Вместо стекол зияла пустота, потревоженная автомобильными фарами. Фары погасли. Из машин вышли люди, среди которых Полина узнала Христофора. Он зажег фонарик и вошел в кирпичное здание. Полина выбрала для слежки останки бетонной остановки, построенной напротив столовой, пробралась под навес и, устроившись за влажной и щербатой стеной, включила запись видео на телефоне.

Христофор вышел из столовой с трехлитровой банкой, наполненной чем-то похожим на кровь. Он уложил банку в багажник и что-то шепнул брату. Аркаша тут же обратился к минивэну, помогая царице Тамаре выбраться из квадратного салона. К ним поспешил бухгалтер и раскрыл над Тамариной седой шевелюрой зонт. Затем он подхватил старуху – ему помогал Аркаша, – и вместе они повели ее, хлюпая грязью, в столовую. Из машин вылезли и другие чинно одетые люди, они явно предвкушали таинство. Полина некоторых узнала – шишки и чиновники Костугая. Был здесь и Петр Петрович, директор пансионата, который безостановочно курил, топтался на месте и чесал затылок.

Тамару усадили за стол с зажженной свечой. Царица пребывала будто в трансе и глупо улыбалась. Тамара вдруг тонко затянула романс и заплакала: где-то на задворках одурманенного сознания она осознавала, что тлеют последние минуты ее жизни.

Золото холодное луны,

Запах олеандра и левкоя.

Хорошо бродить среди покоя

Голубой и ласковой страны.

Далеко-далече там Багдад,

Где жила и пела Шахразада.

Но теперь ей ничего не надо.

Отзвенел давно звеневший сад[16].

Погасла свеча, и пение оборвалось. Лил дождь, шумел верхушками сосен ветер. Куривший Петр Петрович вдруг выкрикнул: «Ах, да пошло оно все!» Петр бросился к машине, врубил дальний свет фар, обнаживший сцену и действующих лиц.

За спиной Тамары возник сгорбленный замшелый старик, шептавший ей что-то на ухо. У старика была сморщенная выскобленно-белая кожа, будто ее годами растирали мелом; висячий ус его ниспадал на тонкие злые губы, и в глазах мерцало пламя, словно обжигавшее перепуганных зрителей.

Старик осклабился, нырнул в сторону, предвосхищая выстрелы пистолета Петра Петровича. Шальные пули пробили Тамаре грудь и шею, она взвизгнула и скатилась со стула. Старик мелькнул черной полой брезентового плаща и возник уже на улице, тряся своими жидкими белыми патлами. Петр Петрович опомнился, когда понял, что обойма пуста. Участники церемонии расселись по машинам, заурчали моторы. Старик накинулся на директора и перегрыз ему горло, расплескивая густую кровь, смешивающуюся с разбухшей под проливным дождем грязью.

Полина дрожала, но продолжала снимать.

Христофор упал на колени и молил о прощении, старик отмахнулся от него и с усилием отделил голову Петра Петровича от тела. Христофор залез в машину, ударил по газам, но, взрывая размякшую землю, она буксовала и не ехала. Старик распрямился во весь свой двухметровый рост, вытер тонкие усики и швырнул голову директора в лобовое стекло застрявшей машины. С раскачки внедорожник все-таки выбрался из западни и помчал прочь от «Комналуна». Старик устремил взгляд на пустую остановку.

Полина неслась со всех ног и надеялась не потерять мобильник. И не попасться. Она падала в слякотные лужи, мокла, поднималась и бежала дальше, несмотря ни на что. И все-таки она не заприметила резкий обрыв, потеряла равновесие и свалилась в него, больно приложившись о землю ребрами и бедром. Взрыднула и заткнула рот ладонью, стараясь не дышать, но слишком поздно – старик спускался к ней, словно загнавший добычу лис. Во тьме лица рассмотреть она не могла, на месте глаз горели два раскаленных угля. От существа несло гарью и кислым козлиным потом. В Полине поднялась тошнота, но рефлекс замер, когда жесткими пальцами монстр коснулся ее лица. Полина тихо плакала и боялась умолять. Старик исследовал пальцами ее лоб и обнюхал. Фыркнул, как кот, и попятился. «Дитя», – проскрипел он и сгинул.

Полину наконец-то вырвало; обессиленная, она свернулась зародышем и разревелась. Ливень утих, и Полина позволила себе вылезти из оврага. С восходом солнца она вышла к автобусной остановке и села на первый же маршрут. Одетая в поношенное розовое пальто женщина долго пялилась на вымокшую, грязную и растрепанную Полину. Перед выходом она