Человек, который хотел понять все - Бенилов Евгений

– Я!

– Все на месте, господин Наставник. Разрешите распустить камеру для приготовления ко сну?

А еще здесь было грязно. Грязь проникала всюду – не мусор и не пыль, а какая-то липкая, бесцветная гадость, покрывавшая пол, стены, дверные ручки; столы, стулья, тарелки и ложки в столовой; тумбочки, табуретки и кровати в камере и, конечно, самих заключенных. Грязная кожа зудела нестерпимо, особенно по ночам, однако в душ их водили раз в неделю, а в остальные дни душевая была заперта. Откуда бралась эта грязь?... заключенные понеграмотней считали, что она источается из «естества» этого места и потому должна приниматься естественно.

– Р-разреш... ик!...ш-шаю, Староста... ик!... Р-распускайте.

– Камера 21/17/2, ра-зай-дис-с-сь!

Пища, которую им давали, также не способствовала улучшению здоровья. Во-первых, ее не хватало – не хватало настолько, что избавиться от сосущего чувства голода Францу не удавалось никогда. Даже после обеда – самой обильной трапезы – он вставал из-за стола голодным. По разнарядке в обед полагалось триста граммов супа, сто граммов белков (мяса или рыбы, часто несвежих) с тремястами граммами гарнира, плюс утром выдавалось триста граммов хлеба на день. Однако Францу редко удавалось сберечь хлеб даже до полудня: после скудного завтрака есть хотелось нестерпимо, и рука сама лезла в набедренный карман комбинезона. На завтрак им давали триста граммов каши, иногда овсяной, иногда гречневой, иногда какой-то еще, названия которой Франц не знал; однако, во всех случаях вкус был отвратительный, а запах – и того хуже. В течение первых полутора недель Франц отдавал свою порцию доходяге-заключенному по кличке «Оборвыш»; однако, упав как-то раз в голодный обморок, перестал привередничать и к великому разочарованию Оборвыша начал есть кашу сам. Где-то через неделю он привык к ее вкусу и запаху, и стал есть с аппетитом. В общем и целом, наиболее приемлемой трапезой был ужин: неизменные триста граммов картофельного пюре с прогорклым жиром. Жир Франц сливал на тарелку счастливому в таких случаях Оборвышу, а само пюре имело вполне нейтральный вкус.

Как говорили на теоретических занятиях, «рацион питания научно рассчитан, дабы поддерживать в активной работе тело человека 8 часов в сутки, а его мысль – 16 часов», однако на практике до заключенных паек доходил лишь процентов на шестьдесят. Остальное оседало на кухне среди кухонной челяди, а потом расходилось среди урок и их прихлебателей. Протестовать было бесполезно, жаловаться – себе дороже.

– И куда, братцы, енто все идеть, что мы здеся нарабатываем? Вкалываем ведь с утра до вечера, света белого месяцами не видим. Кормять, опять же, впроголодь...

– Говорено тебе, дураку, сто раз на теоретических: 33% продукции здесь остается, 33% на Первый Ярус идет, а 34% – наверх, на Третий. Ты на Первом Ярусе ананасы с бананами, да телятину с индейкой жрал? Вот теперь и работай!

– Дык не жрал я ничаво на Первом Ярусе, Огузок, меня там всяво полдня продержали.

– Ах ты, гнида, опять подрывные разговоры ведешь!? А вот я тебя Наставнику отрапортую – в карцере сгниешь!

Условия их жизни и пища были ужасны, однако работа, которую приходилось выполнять, донимала еще сильней. Во-первых, рабочий день длился 11 часов, а вовсе не 8, как им бесстыдно лгали на теоретических занятиях. То есть формально-то он был 8, но во все рабочие дни, кроме субботы, им добавляли по 3 часа сверхурочных. И даже в субботу заключенным приходилось в течение трех дополнительных часов заниматься ПИБТ – Починкой Инвентаря и Благоустройством Территории, однако нормы им не давали, так что это была не настоящая работа. На ПИБТ можно было «увернуться»: взять, к примеру, ведро и тряпку и тереть в течение всех трех часов один и тот же квадратик пола в каком-нибудь отдаленном коридоре – Франц научился таким хитростям на удивление быстро.

На настоящей (нормированной) работе увернуться было невозможно: куда бы их ни погнали – на полевые работы или «химию», в швейный цех или механический – за ними неукоснительно следила охрана. Да если б даже не следила... ее величество Норма заставляла работать лучше всяких охранников. Плюс голод. Плюс страх перед урками.

Система была проста:

Заключенные в каждой камере образовывали «бригаду», и выработку спрашивали со всей бригады, а не с отдельных ее членов.

Если бригада не выполняла нормы, все переводились на половинный паек.

Во главе бригады стоял «бригадир» (на практике всегда главный урка камеры), и горе тому, кто не выполнил свою часть нормы, ибо на него обрушивался гнев остальных урок, да и рядовых «мужиков» тоже. Никого не волновало, сколько часов за последнюю ночь ты не спал из-за приступа душиловки: без справки от врача тебя гнали на работу, а раз ты вышел на работу, то должен дать норму. Справку же врач выдавал лишь при температуре выше тридцати восьми или при каком-нибудь очевидном заболевании – типа кровавого поноса или перелома руки – симптомы которого можно предъявить.

Поначалу работа не показалась Францу обременительной. В его первый рабочий день их отправили на