Мама кукол - Майя Эдлин

разглядеть. Лишь крикнула, что это частная территория и находиться здесь незаконно. Позже этим же вечером я заметила первую странность дома. Вроде это была Тоня… – Задумавшись, Эля свела брови. – Или не она. Сейчас уже и не вспомнить, слишком многое произошло с тех пор. В общем, с того самого момента домашние начали вести себя странно. По мелочи, ничего очевидного, но все равно довольно жутко. Двойняшки, папа, Юля – все начали меняться. А эта… незнакомка… продолжала приходить. Теперь я видела ее каждый день. И каждый раз она подходила все ближе к дому. Молча стояла. И смотрела-смотрела. Чернявая, прям как наша Кристинка, похожа на цыганку. Молодая, красивая даже, но бледная как… покойник. Платье серое в лохмотьях, подол грязный и весь… – Эля наклонилась и указала рукой на воображаемую юбку. – В розах. Да. Цветы дикой розы, высохшие и увядшие, нацеплялись на разорванный подол как репей. И в волосах… В волосах тоже розы… Чем ближе она приближалась, тем сильнее менялись родственники. Я не знала, кого бояться больше – незнакомку или домашних. А потом… В один момент мне стало все равно. Я так устала бояться, что решила встретиться с ней лицом к лицу. Увидела в окно, как она стоит у фонтана, и бросилась к ней. Чувствовала себя в тот момент суперженщиной, – горько усмехнулась Эля. – Забежала в сад, а ее там нет. Ее нет, а у фонтана, на том самом месте, где она стояла минуту назад, следы копыт.

Глаза Нины распахнулись от ужаса. Она отстранилась от экрана и вслепую пошарила по полу в поисках пульта – стоп, стоп, хватит! – но пульт будто испарился.

– Неожиданно, да? Женщина с копытами, с лошадиными ногами. Это была Брукса, – Эля посмотрела куда-то в сторону. – Помнишь страшилку о наших конюшнях? Следы копыт, призраки лошадей, умерших во время большого падежа. Так вот, Нин, в наших конюшнях обитают не призраки лошадей, а Брукса. Именно она вышла на охоту в ту ночь, когда идиот Никитка притащил туда мой кулон. Видимо, благодаря сове она взяла след и отправилась меня искать. – Эля откинулась на спинку кресла и посмотрела на свои руки. – Иронично, правда? Все кому не лень убеждали меня, что никакой нечисти в наших конюшнях нет, что я суеверная дурочка, но именно эта несуществующая нечисть в итоге убьет меня… – Она вновь дернула головой. – Снова лирика. Ближе к делу. Я все никак не могла понять, при чем тут папа, мачеха и брат с сестрой? Почему она на них так действует? Постаралась вспомнить все, что няня Агата рассказывала про Бруксу. – Эля поднялась с кресла и вышла из кадра, чтобы вернуться с книгой. Открыла форзац и показала его в камеру. – Пришлось писать здесь, блокноты и тетради наверняка будут изучать, когда… В общем, если я все правильно помню, Брукса недалеко ушла от обычного вампира: ведет себя так же и боится того же. Но есть и различия, например, во внешнем виде: Брукса – наполовину женщина, наполовину животное, либо днем женщина, а ночью животное. Тут мнения разошлись. Моя, похоже, и днем и ночью нечто среднее, и солнечного света не боится, появляется в любое время суток. Когда она начала заглядывать в окна, я наконец поняла: она хочет пробраться внутрь. Ведь без приглашения ей не войти. Потому и наводит морок на всю семью, сводит с ума, чтобы они ее пригласили. Человек в здравом уме этого просто не сделает, – Эля открыла книгу на середине и начала что-то суетливо рисовать на полях. – Понимаешь, Нин? – затараторила она, не прекращая черкать ручкой. – Ведь она выглядит не как обычный человек, который может выдать себя за дальнего родственника и напроситься на чай. У нее копыта вместо ног, понимаешь, Нин, копыта! – Эля замерла, поглядела на дверь и захлопнула книгу. – Так, о чем я? – Она явно потеряла мысль. – Ах да. Копыта. – Эля опустила голову, принимая поражение. – Навести морок на домашних ей удалось. Кто-то ее пригласил. Позавчера я впервые увидела ее в стенах дома.

Нина зажала рот руками, чтобы не застонать от ужаса. Сестра тем временем поднялась с кресла и на несколько секунд покинула угол обзора камеры. Нина догадалась, что она вернула книгу на полку, потому что вернулась уже без нее.

– А вчера я увидела ее совсем близко, внизу, в коридоре, который ведет в папин кабинет. Знаешь, Нин, а ведь выражение лица у нее совсем не злое. Скорее грустное и виноватое, совсем как у Никитки, когда он осознал, что натворил. Видимо, и она чувствует за собой вину. Стыдно ей, упырихе, что людей со свету сживает, – Эля зло усмехнулась и обернулась на дверь. – Скребется, дрянь. Не терпится ей… Подожди, дьявольское отродье, совсем немного осталось, – последние слова она выкрикнула, обращаясь к кому-то за дверью.

Нина смотрела на экран, не осознавая, что прижатые ко рту руки стали мокрыми от слез.

Эля вновь повернулась к камере и продолжила, обращаясь к Нине из будущего:

– Теперь ты понимаешь, Нин, что у меня нет выбора? Она пришла за мной и не отстанет. Она выбрала меня и не успокоится, пока не получит свою добычу. Живой или мертвой. Я должна увести ее отсюда, чего бы мне это ни стоило, понимаешь? Я не могу позволить ей остаться, бродить по коридорам и ломиться в комнаты. Пока она здесь, она будет и дальше сводить окружающих с ума. Ты бы видела наше семейство, Нин. Дурдом на выезде. Ты вернешься, она и тебя такой же сделает, тоже будешь на четвереньках по дому бегать.

От этой брошенной вскользь фразы Нина жалобно всхлипнула.

– А еще у меня ночью срезали клок волос, – Эля перекинула длинные светлые волосы через плечо и продемонстрировала остриженный с затылка локон. – Причем место такое выбрали… – усмехнулась она. – Видимо, надеялись, что я не замечу. Или стрижку не хотели портить, заботливые какие. Как представлю, что кто-то из домашних стоял ночью у моей кровати с ножницами в руках… – Эля поежилась и откинула волосы назад. – В общем, я обязана увести ее. Только тогда все станет по-прежнему. А я… Для меня по-прежнему уже никогда не будет, для меня уже все предопределено. А у вас есть шанс жить нормально. Я постараюсь все сделать как надо. И если… – она сжала губы, сдерживая слезы. – Если я до сих пор считаюсь пропавшей без вести, значит, у меня получилось и вы в безопасности. Поэтому, Нин, именно поэтому не ищи меня. Никогда, слышишь? Ни сейчас, ни через десять лет,