Аномалия, рожденная смертью - Георгий Александрович Егоров

кровать и включила ночник. Больничная палата, как и все другие: зеленоватые стены, белёный потолок, старая тумбочка и стул, на котором явно провели не один час.

Через минуту дверь снова скрипнула, и медсестра вошла с графином воды и гранёным стаканом. Фёдор не хотел, чтобы она уходила.

— Как тебя зовут? — спросил он тихо, без особой надежды на продолжение беседы.

— Катя, — ответила она и присела на стул.

Свет падал прямо на её лицо. Молодое, чистое, почти без макияжа. Волосы скрыты под медицинской шапочкой, но взгляд — живой, тёплый, с искрой участия. Когда она наклонилась за полотенцем, упавшим с душки кровати, Фёдор невольно отметил стройную, подтянутую фигуру — спортивную, без излишеств, но выразительную. Такие он видел в спортзале: пройдут мимо — и будто воздух вокруг меняется.

— Что со мной случилось? Я помню речку, пацанов, нырок за велосипедом... А дальше — пустота.

— Тебя вытащили без сознания. Была остановка дыхания. Диагноз — мозговая кома. Повезло, что выжил.

— А сколько я лежал в коме?

— Неделю. — Катя с трудом сдерживала зевок.

— А можно на «ты»? — предложил Фёдор.

— Конечно можно и только так, — улыбнулась она. — «Вы» меня старит.

Но в этот момент его резко скрутила боль в кистях рук. Лицо исказилось, слёзы выступили на глазах. Катя подскочила, начала мерить пульс. Он зашкаливал.

— Где болит?

— Руки… — еле прошептал он.

Катя кинулась за уколом. Руки дрожали, шприц едва не выпал. Вернувшись, она увидела его на полу, зажавшего руки между ног и стонущего. Едва поставив укол, попыталась его поднять — безуспешно. Опустившись рядом, заплакала от бессилия.

Он чувствовал её руки, тёплые, дрожащие.

— Мне легче… Помоги встать.

Опираясь на неё, он сел на кровать. Катя, вся в слезах, всё ещё дрожала. Он вытер ей лицо полотенцем. Она прижалась к нему, словно к якорю в бушующем море.

— Ты даже не знаешь меня… Почему ты плачешь?

— Потому что испугалась. За тебя. За твою маму. Я вдруг представила, что ты умрёшь… из-за меня…

Он молча гладил её волосы. Долгие минуты в палате стояла тишина. Потом она рассказывала о школе, о мечте поступить в мединститут… но пока работает здесь.

По коридору, за тонкой дверью, раздались глухие шаги — стремительные, с едва уловимым эхо, как будто кто-то убегал, стараясь при этом не разбудить больничную ночь. Катя резко поднялась со стула и пружинисто, будто ждала этого звука выскользнула из палаты и исчезла в темноте, оставив за собой только лёгкий аромат аптечного крема и мятного чая. Фёдор остался один.

Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Комната будто замерла, всё вокруг стало вязким, нерешительным. Только внутри, под рёбрами и где-то между лопаток, пульсировал навязчивый, упорный вопрос: что с руками?

Он пытался не думать, но мысль возвращалась, как сбоящий метроном:

Что с руками? Что с руками? Что…

Они не болят. Но не живые. Как будто чужие. Словно тело вдруг стало декорацией, а он — зрителем в собственном спектакле.

Пока он размышлял, глаза сами собой закрылись. Мысли завязли в какой-то тягучей дреме, как в патоке. Он не заметил, как заснул. Сон пришёл без стука, мягко, как опускается снег на пустую улицу.

Проснулся он не от звука — от света. Комната была уже залита мягким утренним сиянием. Через неплотно занавешенное окно пробивались полосы солнечного света, ложились на простыню, как невидимые пальцы.

Где-то рядом кто-то разговаривал — негромко, деловито, с короткими репликами, будто обсуждали что-то важное, но уже привычное. Фёдор медленно повернул голову в сторону голосов.

У изножья кровати стоял доктор Константин, с папкой подмышкой, и что-то тихо говорил женщине в белом халате. Медсестра была незнакомой — пожилая, с глубокими морщинами на щеках и аккуратно собранными в пучок серебристыми волосами. В её движениях чувствовалась усталость, выученная за годы, но и что-то очень точное — как у человека, который знает: здесь всё должно быть под контролем.

Диагноз, которого нет

— Медсестра, что дежурила ночью… сказала, у тебя был приступ, — начал Константин, опускаясь на стул рядом с тумбочкой. Стул ещё хранил тепло — всю ночь на нём просидела Катя.

Фёдор сразу поднял голову:

— Катя… А где она?

Константин бросил на него короткий взгляд:

— Смену сдала. Ушла домой. Её не будет ближайшие три дня.

Фёдор отвёл глаза, будто услышал что-то неприятное. Но доктор уже продолжал, открыв папку и листая страницы:

— Расскажи. Что произошло ночью?

— Я проснулся… от боли. Сильной, — тихо начал Фёдор, глядя в свои ладони. — В кистях, в запястьях… Как будто кто-то выворачивал мне суставы. Так больно, что не закричал — только дышал часто, прерывисто. Потом пришла медсестра, поставила укол. Боль ушла… но на её месте появилась тяжесть. Адская. Как будто руки не мои, а чугунные.

Константин сразу склонился ближе, изучая его кисти — опухшие, напряжённые, будто налитые свинцом.

— Сейчас болят?

— Нет, — ответил Фёдор. — Вообще не болят. Только я их почти не чувствую. Тяжесть такая… как будто вместо рук у меня гири. Чтобы поднять руку — нужно всё тело напрягать.

Доктор хмыкнул, прищурился, и, не говоря ни слова, записал что-то в графе "жалобы" на распечатке.

— Понимаешь, — начал он, уже не поднимая взгляда, — когда мозг остаётся без кислорода… происходят вещи, которые нам до конца не понятны. У тебя была клиническая смерть. Дыхание восстановилось, да… но сознание не вернулось сразу. Ты провалился в кому. Глубокую. А из неё возвращаются не все. Много таких — внешне живы: сердце бьётся, лёгкие дышат, а мозг… тишина. Только рефлексы.

Он замолчал на секунду, взглянул на Фёдора внимательно.

— Иногда, после такого, сознание возвращается, но не совсем так, как прежде. Оно… иное. Сдвинутое. Отражающее. И именно в такие моменты — может всплыть то, чего раньше в человеке не было. Или было скрыто.

Фёдор слушал молча. В его лице появилось напряжение, но не от страха — от внимательности, от попытки понять себя самого.

— Подними руку, — неожиданно сказал Константин. — Вытяни вперёд. Задержи. Посмотрим.

Он сам подался вперёд, словно заранее зная: придётся ловить.

Фёдор напрягся. Поднял руку. Медленно, с усилием. Словно по невидимой лестнице поднимал кирпич. На секунду она застыла в воздухе. Ещё секунда — и она обмякла, соскользнула вниз, упала на колени.

— Сжимаешь и разжимаешь нормально? — спросил доктор.

Фёдор попробовал. Кисть двигалась. Пальцы слушались, словно всё в порядке.

— Никакой боли. Просто — тяжесть, — подтвердил он.

— Не типично… — пробормотал Константин. — Очень нетипично.

Он отложил папку, встал. В его лице появилось то же выражение, с каким шахматист