Джон Харви - Ты плоть, ты кровь моя

Кэтрин не представляла, что ее здесь ждет: кучи нестираного белья и дырявые носки, пустые банки из-под пива, немытая посуда? Домик семи гномов до того, как туда явилась Белоснежка? Одинокий мужчина, совершенно опустившийся? Но нет, все здесь было в полном порядке и на своих местах; чашка с блюдцем, тарелка и миска, вымытые после утреннего чая, стояли в сушке, дожидаясь, когда их уберут. Конечно, он предпринял некоторые усилия перед ее приездом: все пропылесосил, прибрал, вытер пыль.

– Чай или кофе? Не растворимый кофе, настоящий, из зерен.

Кэтрин стряхнула с плеч свой анорак и повесила его на спинку кресла.

– Ты же не пьешь кофе. Ты же всегда терпеть не мог его запах.

– Ну, вкусы меняются…

Она посмотрела на него из-под опущенных ресниц:

– Чаю бы неплохо выпить.

– У меня байховый, «Пи-джи типс».

– Да все равно.

Пока отец возился на кухне, Кэтрин прошлась по дому. Мебель ему досталась вместе с домом, решила она, мебель того сорта, что всегда огромными грудами валяется под объявлениями о выезде. Занавеси в цветочек, тростниковые циновки на полу. Книжный шкаф, битком набитый книжками в бумажных переплетах. Тяжелый обеденный стол, там и сям украшенный круглыми следами от посуды и с царапиной на одной стороне. На узкой каминной полке фотография в простой черной рамке – она сама в возрасте четырнадцати лет, незадолго до того, как все у них развалилось; на решетке камина заранее приготовлены дрова, уголь и бумага для растопки. Ни стерео, ни телевизора. Наверху дверь в комнату отца была распахнута настежь: виднелась кровать, аккуратно застеленная стеганым одеялом, взбитые подушки; на небольшом столике – радиобудильник, лампа, пустой стакан, книга.

– Кэтрин, чай готов.

Бросив свой рюкзак на односпальную кровать в соседней комнате, она спустилась вниз.

Было достаточно тепло, чтобы посидеть в небольшом садике позади дома, бриз с моря был свежий, но не слишком холодный. Конец апреля – солнце еще высоко в небе, но почти не греет. В конце садика виднелась низкая каменная стена, уходящая в поле, где паслась скотина – белые и черные туши, низко опустившие головы. На ветвях стоящего неподалеку дерева пронзительно трещали две сороки.

– Ну как доехала?

– Отлично.

– Последний отрезок – автобусом или поездом?

– Ни то, ни другое.

– Это как?

– Голосовала.

– Как?

Кэтрин вздохнула:

– Ловила попутные. Добралась на них до самого Пензанса, а уже оттуда – автобусом.

– Я же послал тебе денег на дорогу.

– Да вот они. – Она привстала со стула. – Можешь забрать назад.

– Да я вовсе не это имел в виду.

– А что?

– Я про попутки. Это небезопасно. И нет никакой необходимости… Это же…

– Да ладно тебе, это вполне безопасно. Я же доехала, сам видишь. В целости и сохранности.

– Обратно поедешь поездом. Даже если мне самому придется тебя на него посадить.

– Хорошо.

– Я серьезно, Кэтрин.

– Я тоже. Хорошо.

Но при этом она улыбалась, а вовсе не хмурилась, как бывало когда-то.

– Как чай? – спросил Элдер.

Кэтрин пожала плечами:

– Чай как чай.

Они брели по узкой тропинке между полями, мимо ферм, туда, где утес нависал над морем.

– Так чем ты тут занимаешься целыми днями? – Она широко развела руки. – Рыбу ловишь?

– Не совсем. – Иной раз он выбирался в Ньюлин, посмотреть, как разгружают свежий улов, покупал себе макрель или камбалу и привозил ее домой.

– Я бы с ума здесь сошла. Через неделю.

Элдер улыбнулся:

– Посмотрим.

– Пап, я столько здесь не останусь.

– Я знаю. – Он-то надеялся, что она поживет у него подольше.

– У нас будет вечеринка, в субботу. И я хочу там быть.

Элдер указал ей, куда ведет тропинка между двумя скальными выступами:

– Если пойти туда дальше, мы сможем обогнуть утес и вернуться через дальние поля.

– О'кей. – И на короткое время она взяла его за руку.

В тот вечер они отправились ужинать в паб между Тревеллардом и Сент-Джастом. Дюжина столиков в общем зале, отделенном от большого бара, и почти все заняты. Кэтрин переоделась в длинную джинсовую юбку и майку, которая облегала ее плотнее, чем Элдер считал удобным. Сам он надел свои обычные синие джинсы и выгоревшую хлопчатобумажную рубаху с темно-синим свитером, брошенным сейчас на спинку стула. Элдер заказал баранье филе и потом наблюдал, довольный, как Кэтрин за обе щеки уплетает жареное мясо.

– На этой неделе, значит, никакого вегетарианства?

Она улыбнулась и показала ему язык.

Когда унесли пустые тарелки, они уселись поудобнее, беседуя о том о сем, и шум, стоявший в зале, как бы отгораживал их ото всех остальных.

– Как твои спортивные успехи?

– Все о'кей.

– А весенние тренировки?

– Тоже.

Кэтрин начала серьезно заниматься бегом, когда ей было лет десять, и именно Элдер первым стал поощрять это: сам бегал вместе с ней, был ее тренером. В первый раз выступая за свой клуб на дистанции двести метров, она пришла третьей и была самой юной в этом виде соревнований.

– Первые соревнования, должно быть, скоро?

– Чемпионат страны, в середине месяца.

– На какие дистанции будешь бежать? Двести и триста метров?

Кэтрин покачала головой:

– Только на триста.

– Отчего?

– Там я могу выиграть.

Элдер рассмеялся.

– Что смеешься?

– Да так, ничего.

– Думаешь, я такая тщеславная? Гонюсь за славой?

– Нет.

– Именно так ты считаешь.

– Нет, – повторил Элдер. – Уверенная в себе, так бы я тебя назвал. Целеустремленная.

Тут она посмотрела на него:

– Может, мне приходится быть такой.

Перехватив взгляд официанта, Элдер дал ему знак принести счет. Кэтрин вертела серебряное колечко на мизинце левой руки.

– А как мама?

– Сам у нее спроси.

– Я тебя спрашиваю.

Вытащив из сумки мобильник, она положила его перед ним на стол:

– Спроси у нее сам.

Едва взглянув на принесенный счет, он протянул свою кредитную карточку и взял свитер со спинки стула. Кэтрин убрала непонадобившийся телефон с глаз долой.

Он медленно вел машину по дорожке. Мелкие камешки хрустели и перекатывались под колесами. Свет на верхнем этаже они оставили непотушенным.

– А я здорово устала, – сказала Кэтрин, когда они вошли в дом. – Думаю, мне лучше прямо в постель.

– Конечно. Тебе что-нибудь еще нужно? Может, чаю или…

– Нет, спасибо. И так отлично.

Она приподнялась на цыпочки, и ее губы скользнули по его щеке.

– Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи.

Он налил себе в стакан немного виски «Джеймисон» и вышел из дома. Там, во мраке, тенями теснилась скотина, а когда он двинулся, что-то мелкое торопливо пробежало вдоль стены. Из темной массы моря то и дело брызгали тонкие лучики света. Может быть, хоть сегодня, когда Кэтрин спит в доме, этот проклятый ночной кошмар оставит его в покое.

3

В своей комнате по другую сторону лестничной площадки Кэтрин услышала, как кричит отец.

Когда она распахнула дверь в его комнату, он полусидел-полулежал, весь в поту.

– Все в порядке, – сказал он. – Ничего особенного. Просто сон.

Окутанные молчанием, они сидели друг напротив друга в нижней комнате. Кэтрин приготовила чай, и теперь они пили его, сладкий и крепкий, а у Элдера еще и приправленный виски. Часовая стрелка приближалась к четырем. Скоро начнет светать. Когда она спросила его, что это был за сон, он лишь покачал головой.

Кэтрин поставила свою чашку и, сходив наверх, вернулась с одноразовой зажигалкой и пачкой сигарет. Элдер и не знал, что она курит.

– Не волнуйся, – заметила она. – Я уже бросаю. – А когда Элдер ничего не ответил, спросила: – Это уже не в первый раз, не так ли?

Он кивнул.

– И давно?

– Довольно давно.

Этот сон стал преследовать его через полгода после того, как он сюда приехал, сначала спорадически, раз или два в неделю, не более; и всякий раз это были вариации на одну и ту же тему: кошки, лестница. Обычно он просыпался еще до финальной сцены, до последних ступенек лестницы, до тела на постели. Но потом, когда пришла зима, сон начал повторяться все чаще и чаще, и сама мысль о том, что надо ложиться в постель, вызывала отвращение. Элдер сидел, слушая радио, а с темного оконного стекла на него смотрело отражение его собственного лица, усталого и постаревшего. Он обратился к врачу, ему прописали какие-то таблетки, потом пошел к психиатру – женщине – и в уединении и комфорте ее кабинета поделился с ней воспоминаниями о давнишнем, еще времен его детства, случае с наполовину одичавшими кошками. И больше к ней не обращался.

– Ты не хочешь об этом говорить? – спросила Кэтрин.