Вечность на двоих - Варгас Фред

Адамберг запнулся и мысленно послал подальше рыжие пряди Новичка.

— Думаю, Эсталер сам нашел эти камешки. Думаю, Ретанкур было наплевать, и она выпивала с Новичком. Пиво, скорее всего.

— Скорее всего.

— Я все еще ее раздражаю порой…

— Вы всех раздражаете, комиссар. Что, она исключение?

— Всех, кроме нее, — вот такой расклад меня бы устроил. До завтра, Данглар.

Адамберг вытянулся на своей новой кровати, положив себе на живот младенца, который вцепился в него, как обезьяний детеныш в отцовскую шерсть. Оба были сыты, умиротворены и молчаливы. И оба утопали в необъятном красном пуховом одеяле, подаренном второй сестрой Адамберга. Монахиня на чердаке не подавала признаков жизни. Лусио Веласко не преминул исподволь расспросить его о присутствии Клариссы, и Адамберг успокоил его.

— Я расскажу тебе одну историю, сын мой, — сказал Адамберг в темноту. — Тоже про горы, но без opus spicatum. Надоели нам эти стенки хуже горькой редьки. Я расскажу тебе сказку про горного козла, который познакомился с другим козлом. Имей в виду, что козлы не любят, когда к ним приходят их братья по крови Они любят других зверей — зайцев, птиц, медведей, сусликов, кабанов — кого угодно, только не себе подобных. Потому что пришлые козлики хотят отнять у них землю и жену. И бодаются огромными рогами.

Тома пошевелился, как будто вник во всю сложность ситуации, и Адамберг сжал в руке его кулачки.

— Не беспокойся, все кончится миром. Но сегодня меня чуть было не забодали. Тогда я боднул в ответ, и рыжий козлик убежал. Ты тоже научишься бодаться, когда вырастешь. Горы тебе помогут. Не знаю, хорошо это или плохо. Но это твои горы, что ж теперь делать. В один прекрасный день рыжий вернется и снова нападет на меня. Мне кажется, он в ярости.

Сказка усыпила Адамберга раньше, чем ребенка. Прошло полночи, а они так и лежали, не шелохнувшись. Внезапно Адамберг открыл глаза и протянул руку к телефону. Ее номер он знал наизусть.

— Ретанкур? Вы в постели или в Монруже?

— А вы как думаете?

— В Монруже, месите грязь на стройке.

— На пустыре.

— А остальные?

— Кто где. Ищем, подбираем.

— Общий сбор, лейтенант. Вы где?

— У дома 123 по проспекту Жан-Жорес.

— Никуда не уходите. Я еду.

Адамберг потихоньку встал, надел брюки, пиджак, повесил ребенка на живот. Пока он будет держать одну руку на его голове, а другую — на попке, Тома не проснется, можно даже не волноваться. И пока Камилла не узнает, что промозглой ночью он повез сына в Монруж погулять в дурной компании легавых, все будет замечательно.

— Ты-то уж меня не продашь, а, Том? — прошептал он, укутывая его в одеяло. — Не говори ей, что мы отправились в ночной поход. У меня нет выбора, у нас остался всего один день. Пошли, зайка, спи спокойно.

Через двадцать пять минут Адамберг вышел из такси на проспекте Жан-Жорес. Подчиненные уже ждали его, сбившись в тесную кучку на тротуаре.

— Ты с ума сошел — ребенка притащил, — сказала Ретанкур, подойдя к машине.

Иногда, и во многом благодаря слиянию тел, которому они были обязаны жизнью, комиссар и лейтенант резко переключали тональность своих отношений, словно поезда, меняющие пути, и переходили на «ты», ощущая почти интимную близость до гроба. Они знали, что склеены намертво. Нерушимая любовь — из тех, что остается навеки платонической.

— Не беспокойся, Виолетта, он спит сном праведника. Если ты не выдашь меня Данглару, который выдаст меня Камилле, все будет отлично. Что тут делает Новичок?

— Он вместо Жюстена.

— Сколько у вас машин?

— Две.

— Бери одну, я поведу вторую. Встретимся перед главным входом на кладбище.

— Зачем? — спросил Эсталер.

Адамберг легко потрепал его по щеке:

— Ваши камешки оттуда, бригадир. Помните, что так развеселило Диалу и Пайку?

— А их что-то развеселило?

— Да.

— Они все шутили про сломанную плиту, — вспомнил Вуазне.

— Да, и очень смеялись. Только горячий ужин был явно ни при чем.

— Надгробная плита, — внезапно сообразил Гардон. — На кладбище в Монруже.

— Они ее разбили. Пойдем. Не забудьте фонарики.

Кладбищенского сторожа было нелегко добудиться, но просто расспрашивать. В эти нескончаемые ночи любое разнообразие, будь то даже полиция, принималось им с радостью. Да, там сдвинули плиту. Сломали и вытащили. Она валялась рядом с могилой, расколотая пополам. Семья заказала новую.

— А могила? — спросил Адамберг.

— Что — могила?

— Что с ней сделали после того, как сняли плиту? Раскопали?

— Да нет. Просто наговнять захотелось.

— Когда это произошло?

— Недели две тому назад. В ночь со среды на четверг. Сейчас я вам точно скажу.

Сторож снял с полки толстый гроссбух с засаленными страницами.

— В ночь с шестого на седьмое, — сказал он. — Я все записываю. Хотите номер могилы?

— Потом. Пока что проводите нас туда.

— Нет уж, — сторож отступил в глубь своей каморки.

— Проводите нас, черт побери. Как мы, по-вашему, ее найдем? Это кладбище размером с хорошее озеро.

— Нет, — повторил он. — Даже не просите.

— Вы сторож или что?

— Нас тут двое. И лично я туда ни ногой.

— Что значит — двое? У вас есть сменщик?

— Нет, сюда кто-то приходит. Ночью.

— Кто?

— Не знаю и знать не хочу. Призрак. Поэтому я туда больше ни ногой.

— Вы его видели?

— Как вас сейчас. Но это не мужчина и не женщина, просто серая тень, и двигалась она очень медленно. Она не шла, а скользила, казалось, вот-вот упадет. Но не упала.

— Когда это было?

— За два-три дня до того, как сдвинули плиту. Так что я туда ни ногой.

— Чего о нас не скажешь, и вам придется нас туда отвести. Мы вас одного не оставим, лейтенант будет вас охранять.

— У меня нет выбора, да? С полицией шутки плохи. И вы с собой еще ребенка тащите? Вам-то, поди, совсем не страшно.

— Ребенок спит. Ребенок ничего не боится. Если уж он решился на это предприятие, то вы и подавно не струсите, не так ли?

Зажатый между Ретанкур и Вуазне, сторож быстрым шагом проводил их к могиле — ему не терпелось вернуться в надежное укрытие.

— Вот, — сказал он. — Мы пришли.

Адамберг направил луч фонарика на надгробный камень.

— Молодая женщина, — сказал он. — Умерла в 36 лет, чуть больше трех месяцев назад. Вы не знаете, от чего?

— Попала в аварию — вот все, что мне удалось узнать. Грустная история.

— Да.

Эсталер, согнувшись в три погибели в проходе между могилами, рылся в земле.

— Гравий, комиссар. Наши камешки отсюда.

— Конечно, бригадир. Но все-таки возьмите образцы.

Адамберг направил фонарик на свои часы:

— Скоро полшестого. Через полчаса разбудим родственников. Нам необходимо получить разрешение.

— На что? — спросил сторож, почувствовав себя увереннее в обществе полицейских.

— На то, чтобы снять плиту.

— Черт, вы сколько раз собираетесь ее двигать?

— Если мы не сдвинем плиту, как мы узнаем, почему они это сделали?

— Логично, — пробормотал Вуазне.

— Так они ж не рыли, — возразил сторож. — Я ж вам сказал, черт побери. Там ничего нет, даже самой крохотной ямки. Мало того, сверху остались засохшие стебли роз, как лежали, так и лежат. Это ведь доказывает, что они ничего не тронули, разве нет?

— Может, и так, но надо проверить.

— Не верите мне?

— Из-за этого через два дня погибли два парня. Их зарезали. Слишком дорого они расплатились за то, чтобы всего-навсего сдвинуть могильную плиту. Просто чтоб наговнять.

Сторож в задумчивости почесал живот.

— Следовательно, они сделали что-то еще, — продолжил Адамберг.

— А что еще, не понимаю.

— Вот мы и посмотрим.

— Ну-ну.

— И для этого надо снять плиту.

— Ну-ну.

Вейренк вытянул Ретанкур из плотной группки.

— Почему комиссар носит две пары часов? — спросил он. — Он, что ли, на Америку настроен?

— Он скорее расстроен. По-моему, у него уже были свои часы, а подруга подарила ему еще одни. Он и их надел. И теперь ничего не поделаешь, приходится носить и те и другие.