Иэн Бэнкс - Пособник

Я открываю ящик стола и достаю оттуда компьютерный журнал. Пятьсот глянцевых полноцветных страниц плюс дискетка с программами — и все за два фунта. Номер ноябрьский, но цены, может, уже устарели; цены на компьютеры обычно понижаются, но сейчас они могли и подскочить, потому что у нас больше не действует механизм образования курса валют, и фунт по отношению к доллару падает, так что цена закупаемых за границей компонентов непременно возрастет.

Я перелистываю страницы, ища рекламу лэптопов.

Черт, я могу себе позволить одну из таких штук; наконец-то я могу себе позволить лэптоп с цветным монитором и под «Деспота». К тому же эта сумма не будет облагаться налогом — ведь я покупаю его для работы. К тому же я бросаю курить, а на этом я экономлю не меньше двадцати фунтов в неделю, даже если и не откажусь от спида. В последнее время цены на 386-е лэптопы быстро падали, цветной экран на рынке портативных компьютеров уже не роскошь. Ура!

Пока благоразумные клеточки моего мозга не начали приводить убедительные аргументы против этой покупки, я звоню в компанию в Камбернолде, о которой слышал много хорошего, и говорю с одним из продавцов. Я объясняю ему, что мне нужно, и мы сходимся на том, что я вполне могу купить 486-й. Правда, это будет стоить чуть больше, чем я рассчитывал, но деньги не будут потрачены впустую. Без жесткого диска достаточного объема не обойтись, да и запасной аккумулятор тоже, естественно, нужен. Кроме того, мне понадобятся кабеля, чтобы перекачивать файлы с домашнего компьютера на портативный и обратно. И конечно, за небольшую дополнительную плату я могу получить сменный жесткий диск — с ним надежность хранения моих файлов повысится, а к тому же он упростит апгрейд винчестера, если тот со временем станет маловат. И вообще, я получу отличный компьютер, который будет мне верно служить несколько лет, не требуя замены. Так что небольшое увеличение расходов вполне оправданно. Компания бэушные компьютеры в зачет не принимает, но продавец уверен, никаких проблем с продажей моей «Тошибы», даже старенькой, не будет: это все же хорошее имя.

Мы обговариваем конфигурацию. У них на складе есть именно такой компьютер. Я могу забрать его сегодня, завтра, когда захочу, или за десять фунтов они могут доставить его мне в течение сорока восьми часов.

Я решаю съездить за компьютером сам. Для гарантии даю им номер моей кредитки и обещаю приехать в течение двух часов. Придется мне делать покупку в кредит; у производителей вполне приемлемый договор с финансовой компанией. (Еще чуть-чуть, и мой кредит в банке будет превышен, даже с учетом того, что у меня на носу жалованье, которое выведет мой банковский счет в плюсовую зону, но ненадолго — вскоре он вернется назад в привычную минусовую, где и останется до конца месяца.) У меня несколько неоплаченных счетов, но они могут и подождать.

Я так возбужден, что за полчаса заканчиваю статью про виски.

— Фрэнк, — говорю я, натягивая пиджак, — я в Камбернолд.

— Ты хочешь сказать, Камбуз ноль.

— Что?

— Проверка орфографии. «Камбуз ноль». Ха-ха.

— Ах да, ха-ха.

— Ты еще появишься?

— Вряд ли.

Я несусь кругами по комнате, дышу глубоко и часто. Она бежит, меняя направление, то за мной, то навстречу, тело ее блестит. Я начинаю задыхаться; грудь вздымается, руки выставлены вперед, ноги поскальзываются на плитке. Я чувствую, как мой елдак качается между ног. Она издает то ли хрип, то ли смешок и прыгает по направлению к ванной, но это финт; распахнув дверь, она бросается в другую сторону, и тут я хватаю ее за коленку. Ее намасленная кожа скользит у меня между пальцев, я теряю равновесие и чуть было не падаю в джакузи, ударяясь коленом о выложенный плиткой корпус; она тем временем исчезает, захлопнув за собой дверь. Я быстро потираю ушибленную коленку, распахиваю дверь и несусь через предбанник в полумрак спальни. Никаких следов. Я стою, потирая колено и дыша через рот, чтобы шуметь поменьше — тогда я ее услышу. Кровать двуспальная, она все еще разворочена, ее передняя и задняя спинки красного дерева отливают глянцем в свете невидимых ламп, расположенных где-то за полками и прикроватными тумбочками. Я тихонько подхожу к кровати, оглядываясь на предбанник, затем медленно присаживаюсь на корточки, икрами чувствую мой торчащий елдак — напряжение восхитительного предчувствия. Я приподнимаю покрывало, свисающее до пола с одной стороны, и быстро заглядываю под кровать.

Чувствую у себя за спиной неожиданное движение и начинаю поворачиваться и подниматься (думая: «Она таки была в шкафу в предбаннике!»), но уже слишком поздно. Она бросается мне на спину сбоку, застав меня врасплох, и я оказываюсь на кровати, падаю лицом вниз на измятые черные атласные простыни, больно утыкаюсь о матрас членом, и она, прежде чем я успеваю что-то предпринять, садится на меня верхом; я ощущаю у себя по бокам ее гибкие сильные ноги, скользкие от масла, ее упругая маленькая попка с силой приминает мою поясницу к кровати, еще больше обезоруживая меня. Она хватает мою правую руку и выкручивает ее, пока я не начинаю орать от боли, а она заламывает мне руку за спину к самой шее и останавливается в сантиметре от той точки, где боль стала бы невыносимой, и всего в двух-трех от той, где сломалась бы плечевая кость.

Так мне и надо — нечего играть в подобные игры с женщиной, которая вела занятия по самообороне для студенток, продолжает регулярно обыгрывать меня в сквош когда за счет техники, когда за счет силы, в зависимости от настроения, и поднимает штангу немалого веса. Я начинаю хлопать ладонью другой руки по гладкой черной простыне.

— Ну все. Сдаюсь.

Она хмыкает и заламывает мне руку еще — на тот самый сантиметр, и я ору от боли.

— Я же сказал — все! — кричу я. — Я на все согласен!

Она отпускает мою руку, переваливается через мою спину и ложится рядом; она часто дышит и одновременно смеется, ее груди вздымаются, опадают и одновременно трясутся, слегка подрагивает ее плоский живот. Я, приподнявшись, бросаюсь на нее, но она откатывается, и я падаю на простыни, а она вытаскивает из-под меня свою ногу и встает; она стоит рядом с кроватью, уперев руки в бедра, и смотрит на меня. Ее ноги широко расставлены в стороны, и я, уставившись на треугольник ее лобковых волос, начинаю тихо стонать.

— Терпенье, — говорит она, глубоко вздохнув и пробегая рукой по своим коротким блестящим волосам.

Она поворачивается и идет, как балерина, на пальчиках по мягкому ворсу ковра. Приближается к встроенному платяному шкафу и тянется к полочке над ним; я снова издаю театральный стон, видя, как играют мускулы ее икр и ягодиц, а ямочки у нее на пояснице углубляются и растягиваются; тень ее грудей движется с одной стороны по полированной ясеневой поверхности дверцы, а с другой — возникает ее отражение в зеркале, обнаженное тело, до боли прекрасное. Она, поднявшись на цыпочки, роется где-то наверху. Между ее ног темнеет холмик — драгоценный сочный плод. Я падаю на кровать, не в силах выносить это зрелище.

Десятью минутами позже я стою на широко расставленных коленях на кровати, откинувшись назад, мои запястья привязаны к лодыжкам шелковым шарфом, а мой елдак вздыбился — аж саднит, он торчит передо мной убийственный, как таран, и в то же время странно уязвимый, я тяжело дышу, мышцы у меня ноют; я уже дошел — кажется, дунь на конец, и брызнет, а она сильнее затягивает последний, явно лишний шарф, а потом проскальзывает мимо — и вот она передо мной, такая гибкая и похотливая, ладная и сильная, и в то же время влажная и мягкая, и я уже даже стонать не могу, и мне приходится смеяться, закидывая голову к потолку и чувствуя налившуюся кровью тяжесть моего конца, раскачивающегося в унисон со смехом, а она соскальзывает с кровати, хватает пульт телевизора и заявляет, что собирается смотреть «Эльдорадо», я реву, она смеется, «Тринитрон» вспыхивает, она добавляет звука, чтобы не слышать меня, а я вот он тут, и понемногу все начинает болеть, смотрю, как она сидит в позе лотоса, прыскает время от времени, делает вид, что очень увлечена этой идиотской мыльной оперой, и мне ничего не остается, как попытаться пробраться в изголовье кровати, и я, переваливаясь с колена на колено, с болью преодолеваю метр или около того и теперь могу опереть на подушки свои ноющие плечи, вроде бы сняв часть нагрузки со всех других мышц моего скорбящего тела.

Я вынужден смотреть это телевизионное говно, и через пять минут даже мой елдак сдается, начинает оседать, но тут она поворачивается, чтобы коротко тронуть его языком, я униженно прошу ее: отсоси, отсоси, — но она отворачивается и смотрит телевизор на другом конце комнаты, и я начинаю вертеться и вырываться, но она завязала меня слишком уж надежно, и теперь мои колени уже болят по-настоящему, и я пытаюсь вразумить ее и говорю: «Слушай, мне уже и в самом деле больно», но она меня не замечает, разве что каждые несколько минут поворачивается, чтобы посмотреть, как у меня дела с эрекцией, и время от времени то ли лижет, то ли сосет мой конец короткими, невероятно горячими и не приносящими удовлетворения движениями или смачивает во рту большой и указательный пальцы и чуть притрагивается ко мне, а я ору от желания, разочарования и боли в равной и чудовищной мере, и наконец, наконец, слава богу, эта долбаная англо-испанская херня заканчивается, звучит мелодия, катятся титры, и она переключает ящик на музыкальный канал, и все продолжается! Эта сучка, издевательница, мучительница поднимается с кровати и выходит за дверь, а я поражен этим так, что и слова не могу произнести; я, значит, остался здесь один, рот у меня отвис, елдак торчит, а я зол как хер, смотрю, нет ли здесь чего такого поблизости, что можно сбросить и разбить, чтобы потом острием перерезать эти шарфы, и я останавливаюсь на хрустальном бокале, в котором еще остались темные капельки «Риохи», но тут она возвращается со сверкающим стаканом в одной руке и чашкой, над которой поднимается пар, — в другой, а на лице ухмылка, и тут я понимаю, что она собирается делать, и говорю: «Нет, прошу тебя, пожалуйста, развяжи меня — руки, ноги, колени. Я вообще больше никогда не смогу ходить. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Но ей это все что об стенку горох, она садится передо мной на колени, подносит стакан ко рту и засасывает кубик льда, потом с улыбочкой смотрит на меня и обхватывает губами мой конец.