Элизабет Костова - Похищение лебедя

— А чему же тогда ты поклоняешься?

— Честно? — спросил он. — Работе.

— Ты рисуешь, как бог! — Слова вырвались у меня сами собой — так могла бы сказать моя мать — но я не кривила душой.

Он неожиданно показался польщенным и очень удивленным моей похвалой.

— От наших педагогов такое нечасто услышишь. Практически никогда.

— Пока что твои слова отбивают всякую охоту поступать в художественную школу, — заметила я. Он не пригласил меня сесть, и я бродила по комнате, рассматривая рисунки. — Ты, наверное, и красками пишешь?

— Конечно, но это в школе. Живопись для меня главное. — Он взял со стола пару листков. — Вот, наброски натурщика, которого мы писали в студии, большие холсты маслом. Мне пришлось прорываться на этот курс с боем. Этот тип, натурщик, для меня настоящий вызов. Уже старик: неправдоподобный, высокий, жилы, как веревки, и в то же время ветхий. Хочешь выпить?

— Пожалуй, нет.

Я уже начала задумываться, чего ради я сюда пришла и не отправиться ли мне поскорее домой. Было уже так поздно, что мне пришлось бы взять такси, чтобы безопасно миновать мою улицу в Бруклине, а такси сожрало бы мои недельные сбережения. Может, у Роберта полно денег, и он не понимает. Еще я гадала, куда подевалась моя гордость. Возможно, Роберт Оливер интересовался только собой и своей работой, а я нужна была ему только как хорошая слушательница, во всяком случае поначалу. Так подсказывал мне инстинкт, острый инстинкт, позволяющий девочкам разгадывать мальчиков, женщинам — мужчин.

— Наверное, мне пора. Придется еще ловить машину, чтобы доехать до дому.

Он стоял напротив меня посреди неопрятной спальни без окон: мощный и в то же время неловкий, уязвимый, свесив руки по бокам. Ему пришлось немного нагнуться, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Пока ты не ушла, можно тебя поцеловать?

Меня поразило не столько его желание, сколько вопрос, робкая просьба о разрешении. Мне вдруг стало жаль этого мужчину, который выглядел, как гунн-завоеватель, а сам нерешительно просил… Я шагнула к нему, положила руки ему на плечи, твердые и надежные, внушающие уверенность. Черты его лица вблизи расплылись, глаза яркими пятнами возникли прямо перед моими глазами. Потом он коснулся моих губ. Его губы были такими же, как плечи, теплыми и упругими, а их прикосновение неуверенным, он как будто замер на секунду, сердце мое дрогнуло, и я ответила на поцелуй.

Он вдруг обхватил меня руками — я тогда впервые ощутила, какой он громадный — и чуть не оторвал от пола, целуя с самозабвенной страстью. Не было в нем никакой робости. Просто он умел быть только самим собой, и я почувствовала, как его уверенность перетекает в меня — я-то ведь вечно сомневалась и обдумывала, анализировала каждую секунду своей жизни. Это было как глоток чего-то обжигающе крепкого для новичка, горячая волна ударила мне в затылок, жаром полыхнула в груди, колени подкосились. Мне хотелось отстраниться, чтобы еще раз заглянуть ему в глаза, но в этом желании не было страха. Скорее мной двигало удивление, что можно, оказывается, быть таким сложным и в то же время простым. Его большая рука сдвинулась к моей талии, он прижимал меня к себе, как подарок, о котором давно мечтал. Роберт оторвал меня от пола, подхватил на руки.

Я ждала, что дальше последует щелчок запираемой двери, запах постели с нестиранным бельем, где я стану гадать, не побывал ли в ней кто-то до меня, спешные поиски презерватива в тумбочке у кровати — тогда как раз начиналась паника из-за СПИДа — и мое опасливое и жадное согласие. А он вместо этого поцеловал меня еще раз и поставил на ноги. Я уткнулась лицом в его свитер.

— Ты чудесная, — сказал он. И стоял, гладя меня по голове, по макушке. Бережно обхватил мою голову ладонями, поцеловал в лоб. Это был такой нежный, домашний жест, что у меня комок подкатил к горлу. Что это, отказ? Но он опустил большие ладони мне на плечи, погладил шею.

— Я не хочу тебя торопить. И себя тоже. Ты не согласишься встретиться со мной завтра вечером? Мы могли бы поужинать в одном здешнем заведении. Там недорого и не так шумно, как в баре.

Эту минуту я была завоевана. Никто никогда еще не заботился о том, чтобы не торопить меня. Я знала, что когда настанет минута — будь то завтра, или послезавтра, или на следующей неделе — я почувствую его над собой не как захватчика, а как человека, которого я могу полюбить или уже полюбила. Какая простота — как он умудрялся сохранить ее рядом с моей настороженностью? Когда он нашел мне такси, мы поцеловались на улице, затянув поцелуй, от которого что-то сжалось у меня внутри, и он смеялся, как мне подумалось, от радости, и обнимал, заставляя шофера ждать.

На следующее утро он не позвонил, хотя обещал сразу позвонить на работу, объяснить, как добраться до ресторана. К полудню эйфория стала понемногу покидать меня. Он не переспал со мной от нечего делать — это был отказ, деликатный способ отвадить, — и вовсе он не собирался вечером устраивать совместный ужин. У меня в правке была длинная статья о спинномозговой пункции, и меня от нее подташнивало, как будто потихоньку возвращалась болезнь, столкнувшая меня с Робертом в универмаге. Я перекусила, не вставая из-за стола. В четыре зазвонил телефон, и я схватила трубку. Я никому, кроме матери, не давала своего рабочего телефона, так что это мог быть только один из двух. Это был Роберт.

— Извини, не смог позвонить раньше, — сказал он, не вдаваясь в долгие объяснения. — Ты не передумала насчет сегодняшнего вечера?

Это был второй вечер из наших пяти лет в Нью-Йорке.

Глава 16

МАРЛОУ

Кейт встала с дивана в тихой гостиной и принялась расхаживать по комнате, словно загнанная в клетку. Она прошлась до окна и обратно, а я смотрел и сожалел, что поставил ее в такое положение. Она еще и близко не подошла к тому, что мне нужно было узнать, но мне сейчас совсем не хотелось ее торопить.

Мне пришло в голову, какой прекрасной женой она, должно быть, была — наверняка была — женщина, немного напоминавшая мою мать (я не в первый раз подумал об этом) своей прямотой, организованностью, сдержанным гостеприимством, хотя ее отличало от моей матери отсутствие доброжелательной уверенности и ироничности. Или все чувство юмора, каким обладала Кейт, было стерто разлукой с мужем. Временным сбоем в счастливой жизни, как я надеялся. Я перевидал так много женщин, полностью выбитых из колеи разводом. И лишь немногие попадали под власть озлобления или даже психоза, особенно если развод был связан с прежними травмами или нарушал процессы, идущие в подсознании. А большинство женщин, как мне всегда думалось, оказывались замечательно сильными. Жизнь их, когда душевные раны затягивались, позже становилась глубже и богаче. Умница Кейт, в чьих гладких волосах сейчас играл свет из окна, найдет для себя что-то или кого-то получше, обретя спокойствие и мудрость.

Пока я об этом думал, она повернулась ко мне.

— Вы не верите, что все на самом деле было так плохо, — укоризненно сказала она.

Я поймал себя на том, что разинул рот от удивления.

— Не совсем так, — ответил я ей. — Хотя вы почти правы. Я уверен, что было плохо, но я как раз думал, какой сильной вы мне кажетесь.

— Так что, я справлюсь?

— Думаю, что так.

Она, казалось, готова была в чем-то меня упрекнуть, но сказала только:

— Ну, вы, вероятно, вели множество пациентов, так что вам лучше знать.

— Я никогда не считал, будто знаю что-то о людях наверняка, но я действительно видел разное.

Пациенту я бы в этом не признался. Она развернулась, свет упал на ее тонкие ключицы.

— И вы еще любите людей, доктор Марлоу, после стольких лет работы?

— А вы? Вы производите впечатление незаурядно наблюдательной женщины.

У нее, впервые при мне, вырвался смешок.

— Давайте не будем играть друг с другом. Я покажу вам кабинет Роберта.

Ее предложение удивило меня вдвойне: тем, что она была так откровенна со мной в своем горе, и тем, что у него был кабинет. Может быть, это была расширенная домашняя студия?

— В самом деле?

— Да, — сказала она. — Он довольно тесный, и я начала там уборку, потому что хотела пользоваться письменным столом, чтобы подписывать чеки и хранить свои бумаги. Мне еще предстоит уборка его студии.

В этом доме, где она жила с Робертом, у нее не было ни собственного кабинета, ни студии, а у него — и то, и другое. Роберт Оливер занимал много места в ее жизни — в буквальном смысле. Я надеялся, что она покажет мне и студию.

— Спасибо, — сказал я.

— О, не спешите благодарить, — возразила она. — У него в кабинете страшная неразбериха. Мне пришлось потрудиться, чтобы хотя бы открыть в него дверь, но теперь, когда я начала разборку, стало лучше. Я говорю это к тому, что мне больше все это неинтересно. Ничуть.

Кейт наклонилась убрать пустые чашки и оглянулась через плечо.