Элизабет Костова - Похищение лебедя

Он словно не заметил моей кокетливой застенчивости.

— Конечно, я их заметил, — спокойно заявил он. — У вас хорошо получается. Что вы намерены с этим делать?

Я так и уставилась на него.

— Хотела бы я знать, — отозвалась я наконец. — Я и приехала в Нью-Йорк, чтобы разобраться. В Мичигане я задыхалась, отчасти потому, что у меня не было знакомых художников.

Тут я сообразила, что он даже не спросил, откуда я родом, и о своем прошлом тоже ни разу не заикнулся.

— Разве нужно знать других художников, чтобы делать хорошие работы? Разве хороший художник не может работать где угодно?

Это было обидно, и я, вопреки обыкновению, ответила колкостью:

— Очевидно, нет, если вы правы в оценке моих работ.

Он как будто в первый раз по-настоящему рассмотрел меня. Повернулся на табурете и поставил свой необычайно громоздкий ботинок — тот самый, на который меня вырвало, если судить по затертым пятнам — на подножку моего табурета. Глаза его окружали морщинки, они казались старше его молодого лица, а широкий рот искривился в досадливой улыбке.

— Я вас рассердил, — как будто с удивлением заметил он.

Я села прямее и сделала глоток «Гинесса».

— Вообще-то да. Я очень прилежно работала в одиночку, хоть и не имела возможности потолковать с начинающими художниками в модных барах.

Я сама не знала, что на меня нашло. Обычно моя застенчивость не позволяла мне так огрызаться. Может, дело было в пенистом портере, или в его затянувшемся монологе, или, может быть, в том, что моя злость привлекла его внимание, между тем как поза вежливой слушательницы оставляла равнодушным. Я чувствовала, что теперь он внимательно рассматривает меня, отмечая волосы, веснушки, грудь и то, что я едва доставала ему до плеча. Он улыбнулся, и тепло его глаз с этими преждевременными морщинками растворилось в моей крови.

Я тогда почувствовала: сейчас или никогда. Надо завоевать и удержать его внимание, или оно больше не вернется. Он растворится в огромном городе, и я больше не услышу о нем, ведь рядом с ним столько молодых художниц на выбор. Его крепкие бедра, длинные ноги в необычных брюках — в тот вечер на нем был клетчатый твид, вытертый на коленях, явно купленный на дешевой распродаже, — помогали ему удерживаться на табурете, развернувшись ко мне лицом, но в любой момент он мог утратить интерес и отвернуться к своему стакану.

Я повернулась к нему и прямо взглянула в глаза.

— Я хочу сказать: как вы могли войти в мой дом, рассматривать мои работы и ничего не сказать? Сказали бы хоть, что они вам не нравятся.

Он, посерьезнев, испытующе взглянул на меня. Вблизи, анфас, я заметила морщины и на лбу.

— Простите. — Я почувствовала себя так, будто ударила собаку — так удивленно он шевелил бровями, разбираясь в причине моей обиды.

Трудно было поверить, что это он несколько минут назад столь самоуверенно рассуждал о современном искусстве.

— Я не имела счастья учиться в художественной школе, — добавила я. — Я десять часов в день борюсь с дремотой, редактируя чужие статьи. Потом прихожу домой и рисую или пишу красками. — Это было не совсем правдой: я работала всего по восемь часов, а домой часто приходила такая измотанная, что меня хватало только посмотреть новости или сериал по маленькому черно-белому телевизору, давным-давно доставшемуся мне от щедрот тетушки, или поболтать по телефону, или просто тупо лежать на диване, иногда с книгой. По выходным я выбиралась в музеи, или в парк с этюдником, или в ненастную погоду рисовала дома. — А утром встаю и снова иду на работу. Роскошная жизнь! По-вашему, подходит для художника?

В моем вопросе прозвучало больше сарказма, чем мне бы хотелось, и я сама испугалась. За многие месяцы мне впервые выпало свидание, если это можно назвать свиданием, а я отшиваю парня.

— Прости, — повторил он. — И, должен сказать, ты произвела впечатление.

Он опустил взгляд на свои руки, лежавшие на краю стойки, потом перевел его на мои, обхватившие стакан с «Гинессом». Потом мы долго-долго сидели, играя в гляделки. Его глаза под густыми бровями были… Может быть, меня заворожил их цвет. Я никогда еще никому не глядела в глаза. Мне казалось, если смогу точно определить оттенок искорок в глубине, то сумею отвести взгляд. Наконец он шевельнулся:

— А теперь что будем делать?

— Ну… — Собственная смелость пугала меня, потому что в глубине души я сознавала: она не моя, она передалась мне от Роберта через его взгляд, устремленный мне прямо в лицо. — Ну, думаю, пора тебе пригласить меня к себе домой полюбоваться на твои рисунки.

Он расхохотался. Его глаза сияли, его безобразно большой, добрый и чувственный рот был полон смеха. Он хлопнул себя по колену.

— Точно. Не хочешь ли посмотреть мои работы?

29 октября

Mon cher oncle!

Мы получили Вашу утреннюю записку и будем счастливы принять Вас к обеду. Папá надеется, что вы придете пораньше и почитаете ему газеты.

Очень спешу,

Глава 15

КЕЙТ

Квартиру Роберт снимал в Вест-Виллидж на троих с другими студентами, которых не оказалось дома. Двери спален открыты настежь, пол завален одеждой и книгами, как в студенческом общежитии. На стене неопрятной гостиной — репродукция Поллака, на кухонной стойке — бутылка с бренди, в мойке — тарелки. Роберт провел меня к себе в комнату, где тоже был страшный беспорядок. Постель, разумеется, не застелена, на полу куча белья для прачечной, зато пара свитеров аккуратно висела на спинке стула, стоявшего у письменного стола. Еще там были груды книг — я прониклась почтением, увидев среди них несколько книг на французском, — по истории искусства и, кажется, несколько романов. Спросив Роберта, я узнала, что его мать переехала в Штаты с отцом после войны, что она француженка, так что он с детства был двуязычным.

Но больше всего меня поразило, что все свободное пространство было покрыто рисунками, акварелями, репродукциями картин. Висевшие на стенах, по всей видимости, были работами самого Роберта — карандаш, уголь, иногда многократное повторение той же натуры, этюды рук, ног, носов, снова и снова ладоней. Я не сомневалась, что его комната окажется святилищем современного искусства, полным кубов, и прямых линий, и репродукций Мондриана, однако нет — эта была обычная мастерская. Он стоял, наблюдая за моей реакцией. Я достаточно разбиралась, чтобы понять, как изумительны его рисунки, технически совершенные и в то же время полные жизни, тайны и движения.

— Я стараюсь изучать тело, — спокойно пояснил он. — Мне все еще плохо дается рисунок. Я ничем другим не занимаюсь.

— Ты приверженец академизма! — удивилась я.

— Да, — коротко ответил он. — Меня почти не занимают концепции. Поверь, в школе мне за это здорово достается.

— Я думала… Ты так говорил в баре обо всех этих знаменитых современных художниках, что я подумала, ты их поклонник.

Он странно глянул на меня.

— Я не намеревался создать такое впечатление.

Мы постояли, уставившись друг на друга. В квартире пульсировало молчание, такое необычное в городе в ночь на субботу ощущение пустоты. Казалось, что мы вдвоем очутились на Марсе. И еще нас объединяла тайна, будто бы мы играли в прятки и никто не мог нас отыскать. У меня мелькнула мысль о матери, давно спящей в своей широкой постели, в которой больше нет моего отца, в ногах у нее кот, входная дверь предусмотрительно заперта и дважды проверена, в кухне внизу тикают стенные часы. Я обратилась к Роберту Оливеру.

— А чему же тогда ты поклоняешься?

— Честно? — спросил он. — Работе.

— Ты рисуешь, как бог! — Слова вырвались у меня сами собой — так могла бы сказать моя мать — но я не кривила душой.

Он неожиданно показался польщенным и очень удивленным моей похвалой.

— От наших педагогов такое нечасто услышишь. Практически никогда.

— Пока что твои слова отбивают всякую охоту поступать в художественную школу, — заметила я. Он не пригласил меня сесть, и я бродила по комнате, рассматривая рисунки. — Ты, наверное, и красками пишешь?

— Конечно, но это в школе. Живопись для меня главное. — Он взял со стола пару листков. — Вот, наброски натурщика, которого мы писали в студии, большие холсты маслом. Мне пришлось прорываться на этот курс с боем. Этот тип, натурщик, для меня настоящий вызов. Уже старик: неправдоподобный, высокий, жилы, как веревки, и в то же время ветхий. Хочешь выпить?

— Пожалуй, нет.

Я уже начала задумываться, чего ради я сюда пришла и не отправиться ли мне поскорее домой. Было уже так поздно, что мне пришлось бы взять такси, чтобы безопасно миновать мою улицу в Бруклине, а такси сожрало бы мои недельные сбережения. Может, у Роберта полно денег, и он не понимает. Еще я гадала, куда подевалась моя гордость. Возможно, Роберт Оливер интересовался только собой и своей работой, а я нужна была ему только как хорошая слушательница, во всяком случае поначалу. Так подсказывал мне инстинкт, острый инстинкт, позволяющий девочкам разгадывать мальчиков, женщинам — мужчин.