Грег Айлс - Смерть как сон

Внешне мягкая и приветливая улыбка Ленца оказалась не более чем ширмой. Я осознала это только сейчас, поймав мгновенный холодный и внимательный взгляд. Как у инквизитора. Я ничего не имела против Ленца. Такая у него работа…

– Как бы вам это сказать, Джордан… Вы не на приеме у модного психотерапевта. У нас нет времени неспешно и с комфортом докапываться до правды, незаметно для пациента снимая его внутренние барьеры. Подумайте хорошенько. Вспомните. И расскажите.

Я молчала.

– Ну хорошо, попробую вам помочь. Я навел о вас справки и выяснил, что вы так и не окончили школу. А Джейн между тем окончила ее с отличием и была весьма активна во всем, что касалось внеклассных и факультативных проектов. Входила в группу поддержки на спортивных соревнованиях, ездила в летние лагеря. У вас же в деле я ничего подобного не нашел.

– А вы даже дело на меня завели?

– В то же время, – проигнорировал мою реплику Ленц, – я обнаружил, что вы были первая в своем классе по успеваемости. – Он почти театрально всплеснул руками и удивленно приподнял брови: – Как же так вышло, Джордан, что вы все бросили?

Мне вдруг стало тесно в кресле.

– Послушайте, доктор, я действительно не понимаю, каким образом рассказ о моей юности поможет вам лучше понять Джейн.

– Происходящее с одним близнецом обычно случается и с другим. Это же очевидно. Вспоминайте. Вот вам стукнуло по двенадцать лет. Ваш отец погиб. Ну хорошо – исчез. Мать запила. Денег в доме нет. Ситуация общая для вас обеих. При этом вы – двойняшки. Учитесь в одной школе. Вас окружает одна и та же обстановка. Но вот почему-то – я и хочу понять почему – вы вырастаете в двух совершенно разных людей. Каким образом это могло случиться?

– Повторяю, на мой взгляд, это не имеет отношения к делу. И предлагаю перейти к более актуальным вещам, которые помогут нам, черт возьми, поймать убийцу Джейн! Я не собираюсь предаваться здесь лирическим отступлениям, тем более вы сами сказали, что у нас мало времени.

Ленц долго молчал.

– Вы фотограф. Скажите, вам приходится использовать в своей работе фильтры, проходя через которые свет особым образом преломляется и создает те или иные нужные вам визуальные эффекты?

– К чему вы клоните?

– Человеческое сознание – и подсознание, если уж на то пошло, – напичкано подобными фильтрами. Эмоциональными. Они закладываются в нас родителями, сестрами и братьями, друзьями и врагами, окружающей средой, различными ситуациями, в которые мы попадаем. Я понятно излагаю?

– Более чем.

– Мы с Дэниелом отводим вам исключительно важную роль в расследовании. Но прежде чем позволить вам приблизиться к подозреваемым, мы должны сначала хорошо узнать и понять вас.

Я глянула в иллюминатор. Луна светила так тускло, что я едва могла различить пелену облаков, проплывающую прямо под нами. За стеклом царила мгла, будто мы зависли в вакууме то ли на высоте километра, то ли двадцати… Я сама была похожа на этот самолет, окруженный туманной дымкой со всех сторон. Только впереди от меня сокрыта неизвестность, а позади – то, что как раз известно очень хорошо, но забыто, забыто, забыто… Зачем Ленцу потребовалось лезть в мою душу? Психологи, как и фотографы, чем-то похожи на вуайеристов – любят подглядывать за чужой жизнью. Но всему есть предел. Есть вещи, которыми я не могу поделиться ни с кем. Даже с Господом Богом.

С другой стороны, я согласилась сотрудничать. Более того, сама набивалась к ним изо всех сил. И имею ли я право решать за Ленца, что ему важно, а что нет? В конце концов, не я психолог, а он. Они с Бакстером в какой-то степени доверились мне, рассчитывают на мою помощь, на то, что я не загублю их расследование. А я? Строю из себя недотрогу…

– Первые годы, которые мы прожили без отца, дались всем нам очень тяжело. И это при том, что для Джейн отец перестал существовать задолго до своего исчезновения. Она воспринимала его, как источник неприятностей, а их Джейн всегда сторонилась. Ее жизненная стратегия сводилась к тотальному приспособленчеству. Конформизму. Она усердно грызла школьную науку, была активисткой и на протяжении трех лет встречалась с одним и тем же парнем. Это удобно, но добиться такого удобства в ее положении было непросто. Если у тебя в доме шаром покати, очень сложно быть популярной в школе. Это аксиома.

– Нехватка средств, видимо, очень тяготила Джейн.

– Не только Джейн. Поначалу я не чувствовала нашей бедности, но годам к тринадцати мало-помалу начала ее ощущать. Материальный достаток – сильный козырь в детские годы. Шмотки, модные туфли, родительская машина, родительский дом – все это имело значение в глазах сверстников. А мама разбила машину, и ее не удалось восстановить. После этого все мы ходили пешком. Она пила все чаще, бросила работу. Я помню, что нам чуть ли не через месяц отключали за неуплату свет. Мы с Джейн чувствовали себя ущербными. А однажды я, копаясь в старых вещах на чердаке, вдруг наткнулась на алюминиевые кофры с каким-то допотопным фотоснаряжением. Мама рассказала, что, забеременев, упросила отца открыть фотостудию – это гарантировало бы семье стабильный доход. Ума не приложу, как он согласился. Впрочем, в конечном итоге ничего из той маминой затеи, разумеется, не вышло. Но снаряжение осталось. Широкоформатная стационарная камера «Мамия», искусственный свет, задник, оборудование для проявки и печати. Мама хотела это продать, но я устроила истерику и она махнула рукой. С тех пор я несколько месяцев пропадала на чердаке – училась пользоваться всей этой техникой. А уже год спустя открыла на дому портретную фотостудию и устроилась внештатником в «Оксфорд игл». Жизнь наша потихоньку стала налаживаться. Я платила за свет и покупала продукты, а за это меня никто не трогал и не указывал, как жить.

Ленц понимающе кивнул.

– А как вы хотели жить?

– Сама по себе. Оксфорд – студенческий городишко. Я целыми днями моталась по нему из конца в конец на велосипеде, подсматривала за людьми, фотографировала. Примерно тогда же я купила свой первый плеер «Сони», и это дало мне возможность отгородиться от внешнего мира еще больше. Пока Джейн и ее приятели танцевали до упаду под «Би Джиз», я слушала старые отцовские записи, переписывая их на кассеты, – Джонни Митчелл, «Мотаун», Нейла Янга, «Битлз», «Роллинг стоунз»…

– Прямо идиллия какая-то… – улыбнулся Ленц. – Не находите?

– Не совсем. В то время как большинство девчонок моего возраста пропадали на водохранилище Сардис и обжимались там с ребятами из футбольной сборной на задних сиденьях их тачек, я посвящала себя совершенно другим занятиям.

Ленц слушал меня очень внимательно – не двигался и даже, кажется, затаил дыхание. За свою карьеру он наверняка выслушал сотни подобных признаний. Вряд ли я могла его хоть чем-нибудь удивить. Но он внимал мне терпеливо и молча, всем своим видом показывая, что заинтригован и жаждет продолжения.

– Когда я училась в выпускном классе, наш учитель истории умер. Он был совсем старик, за семьдесят. На его место пришел молодой парень, который когда-то тоже закончил нашу альма-матер. Его звали Дэвид Грэшем. До нас он преподавал в вечерней школе. В семидесятом его призвали в армию и отправили во Вьетнам. Через год он комиссовался по ранению и вернулся в Оксфорд. Руководство школы с радостью воспользовалось его услугами, ведь у него не было написано на лбу, что он побывал на войне. И никто ничего не замечал. Я тоже поначалу. А потом… Я обратила внимание, что иногда он вдруг обрывал себя на полуслове и на несколько мгновений замолкал. И я видела, что в ту минуту его мысли находятся далеко-далеко… В таком месте, которое нам и не снилось. А я пыталась представить себе это место и пристально наблюдала за Дэвидом. Ведь я знала, что он побывал там же, где мой отец. Однажды я осталась после уроков и спросила у него, что он знает о Камбодже. Он знал многое, но почти все это имело негативный оттенок. Из хорошего он вспомнил лишь красоты Пномпеня и Ангкорвоата. А потом спросил, почему меня это интересует. И я рассказала ему о своем отце. Поначалу я не собиралась, но он так на меня посмотрел, что вся душевная боль и все переживания, которые я так долго загоняла вглубь, разом вылились наружу. А спустя еще месяц мы стали любовниками.

– На сколько он был старше вас? – как бы мимоходом спросил Ленц.

– Ему было двадцать шесть. А мне семнадцать с половиной. И я была девственницей. Мы оба прекрасно понимали, что рискуем, но шли на это сознательно. Во всяком случае, термин «совращение малолетней» не про нас. Теперь я понимаю, что с исчезновением отца в моем сердце поселилась пустота, а Дэвид был симпатичный и взрослый, но еще молодой. Он многому меня научил. Да, и в сексе тоже. Именно благодаря ему я узнала, что такое женщина и на что она способна. А он, вероятно, воспринимал меня в качестве утешительного приза, доставшегося человеку, который и пожить-то толком не успел, а уже испытал такое, что не лечится никакой медициной.