Потапыч - Беляев Павел

Поэтому Глюкер был ужасным вариантом, но хотя бы каким‐то.

Тем временем Хали-Гали прошёл мимо и одарил меня таким взглядом, в котором читалось одновременно: «Всё пропало!» и «Я придушу этого Глюкера собственными руками!»

Уже второй наш план летел к чёрту.

Я понял, что надо спасать положение любой кровью, потому что если и эта наша попытка попасть в несчастную тринадцатую палату провалится, то за это время новенькую выпишут ко всем чертям, и тогда вообще непонятно, чего ждать.

И, набрав в грудь побольше воздуха, я решительно двинул прямо на девчонок.

Они уставились на меня огромными от удивления глазами и стояли на месте, совершенно не представляя, чего ждать.

Не доходя до них каких‐нибудь пары метров, я остановился перед чайником с водой и налил себе полный стакан. А потом, взмахнув руками, сделал вид, что поскользнулся. До сих пор не знаю, насколько натурально тогда это выглядело, но в тот момент важнее была не моя актёрская игра, а навести суету, что удалось мне в полной мере.

Кажется, я слегка переборщил с водой, и из стакана вылетел такой мощный веер, что окатил всех трёх девчонок, какого‐то мимохожего парнягу и частично подмочил края брюк полицейского.

Девушки запищали. Мент выругался и принялся отряхиваться. Пацан куда‐то быстренько смотался.

— Шелепов, ты совсем дурак? — завопила Соня так, что я по сей день не знаю: поняла ли она мою военную хитрость или действительно была крайне возмущена выходкой.

Кира отвесила мне подзатыльник.

Софа, ругаясь сквозь зубы, скрестила руки на груди, чтобы закрыть мокрую майку, и бросилась к себе в палату.

Не теряя ни секунды, я схватил Соню, которая держала в руках стакан с лекарством Глюкера, и усадил на кушетку рядом с полицейским. При этом я бормотал какие‐то извинения и отряхивал девчонку, как только мог. Она пищала и отбивалась. Чтобы делать это двумя руками, Соня поставила кофе на кушетку, как раз подле стакана дяденьки полицейского.

Скоро ей на помощь пришла Кира, и вдвоём они кое‐как отбились от меня.

Соня часто несла всякую чушь, которую ей все прощали только из-за милой внешности; она часто строила из себя тупую гламурную блондинку, но в тот день я понял, что это только образ и на самом деле Соня куда умнее, чем хочет казаться. Она умудрилась схватить стакан полицейского, оставив на кушетке «отравленный» кофе, так естественно и непринуждённо, что я ещё долго был уверен, что Соня взяла стаканчик наугад.

Однако, когда через несколько минут мы с пацанами ввалились в четвёртую палату, то девчонки были более чем уверены, что оставили именно тот кофе, который нужно.

Ну, а нам не оставалось ничего другого, кроме как поверить им на слово.

Мы стали ждать. Чтобы скоротать время, несколько раз пытались завязать разговор с другими девчонками из четвёртой палаты, однако наша компания заговорщиков так сильно была на взводе, что разговор то и дело повисал в пустоте, едва дело доходило до кого‐нибудь из нас.

Единственное, о чём удалось поговорить более или менее нормально, так это о наших ночных приключениях. Оказывается, ночью в палате девочек происходила такая же чертовщина, как и у нас. Им тоже кто‐то написал послание на запотевшем окне, только у них буквы складывались в «Отдайте её!».

Кого её — конечно же, было ясно и так.

Внезапно в коридоре возникла какая‐то суета, и сразу стало понятно, что началось. Когда мы с друзьямизаговорщиками вышли из палаты, то увидели не совсем то, на что рассчитывали.

Совсем не то.

Полицейский лежал на полу перед кушеткой без сознания, а перепуганные до смерти постовухи пытались привести его в чувства. И, судя по их лицам и тону, который с каждой минутой взвинчивался всё выше, становилось только хуже.

Мы видели, как Стрекоза трясущимися руками вколола что‐то полицейскому, а потом принялась отсчитывать пульс. Медсестра с первого поста в это время орала что‐то в трубку мобильного телефона. Мы никак толком не могли разобрать, что она там говорила, но явно ничего хорошего. Виной всему была наша собственная кровь, которая от страха бухала в ушах и голове, заглушая всё на свете.

Через несколько минут на этаже появились мужики в белых халатах и с носилками. Они быстро погрузили полицейского и потащили куда‐то на лестничную клетку. Перепуганные медсёстры увязались следом.

Это был наш шанс!

Но мы стояли как вкопанные, не в силах осмыслить того, что только что случилось на наших глазах.

По нашей вине.

— К-каж-ется, не с-стоило мешать лек-арство Г-Глю-кера с к… кофе.

Мы все посмотрели на Хали-Гали.

Я при этом чуть не заплакал. Всё, о чём я мог думать в ту секунду, это: боже мой, хоть бы он выжил. Хоть бы с ним не случилось ничего страшного. Да в тот момент больше всего на свете я желал упасть замертво вместо несчастного полицейского, только бы не подвергать больше ничью жизнь опасности. Да и не только жизнь, но и здоровье тоже.

Плохая, ужасная, просто идиотская была идея мешать какое‐то психотропное лекарство Глюкера с кофе. И почему никто из нас не подумал о возможных побочках?

Мне захотелось упасть прямо там, на холодный бетонный пол, и выть от ужаса, закрыв голову руками. Хотелось биться в стены от ужаса.

— Надо с-спешить. Ш-штоб не з-зря.

Ну, что тут скажешь, если он был прав?

Вообще изначально предполагалось, что раз уж Хали-Гали был, так сказать, идейным вдохновителем всей операции, то и на разговор с новенькой должен был идти именно он. Как раз и на этот случай тоже Хали-Гали должен был отираться рядом с тринадцатой палатой.

Но сейчас мы оценили расстояние от четвёртой палаты до нашей «Цитадели» и поняли, что, пока этот Шерлок доберётся, постовухи уже трижды успеют вернуться. А мы и так потеряли слишком много времени, переваривая случившееся.

Тогда я схватил Соню за руку и почти бегом поволок её к тринадцатой палате.

Когда мы обсуждали, кто пойдёт к новенькой, то решили, что это должен быть Хали-Гали и напарница — кто‐то из девчонок. Определяющим доводом здесь, конечно, была вероятность того, что кому‐то из женского пола новенькая откроется куда охотнее, чем кому‐то из нас. Соня оказалась самой смелой.

— Миха, стой на атасе! — успел прошипеть я, прежде чем необходимая дверь оказалась у меня прямо перед носом.

А потом мы с Соней вошли в тринадцатую палату.

4

В палате новенькой

Это была обычная палата, такая же, как и все остальные на этаже, — с раковиной, спальными местами и одним столом без стульев на всех обитателей. Места здесь рассчитали как раз под четыре кровати и две тумбочки к ним. Осталась, правда, одна койка да кривая колченогая столешница — всё остальное переехало в четвёртую.

От того, насколько здесь вообще было пусто, складывалось ощущение, что мы попали в одиночную камеру для заключённых, а не больничную палату.

Когда за нами закрылась дверь, я вдруг ощутил приступ паники. Находиться так близко от бешеной новенькой было до одури жутко, и, если бы рядом не стояла Соня, я бы сбежал оттуда в первые же несколько секунд.

Но Соня была тут, я чувствовал, как её маечка с Куроми слегка касается моего локтя, поэтому приходилось строить из себя смельчака.

Новенькая лежала на кровати, накрывшись одеялом, и не двигалась.

Осторожно ступая по волнистому линолеуму, мы прошли чуть вперёд и остановились в двух метрах от койки.

Кровать была обычная — с деревянными спинками, металлическим каркасом и скрипучей сеткой под ватным матрасом.

Новенькая лежала на спине, чуть повернув голову на бок. Из приоткрытого рта к подушке тянулась тонкая струйка слюны.

— Фу, — тут же отреагировала на это Соня. Я зашипел на неё, чтобы вела себя потише. — Ну, фу же! Тем более чего нам бояться, если мы за тем и пришли, чтобы с ней поговорить?

Я промолчал. А что тут скажешь, если она права?

Подошли ещё ближе.