Прости нас, Нат - Кэролайн Хардейкер

имела, что творилось у нее в голове, не говоря уже о тайных замыслах спуститься с чердака и покуситься на нашу жизнь. Я углубилась в тему больше Арта. Он, конечно, прочел все, что нужно, и тоже изучил руководство, посмотрел пару сайтов и даже зарегистрировался на нескольких форумах – почитать, что говорят другие владельцы. Но я пошла дальше и все глубже погружалась в обнародованные случаи из опыта разных людей.

И хотя истории как таковые не касались самосознания, из них следовало, что такие, как Нат, не обладают человеческим разумом, но имеют собственные нужды, а значит, сознание. Сознание на том уровне, чтобы мозг не впал в спячку и поддерживал все жизненно важные органы. Но видя, как Нат изучает новое окружение, и панику в ее глазах, когда я слишком резко шевельнулась, я понимала, что она, как и все мы, хотела жить. Но ведь даже деревьям приходится приспосабливаться, чтобы выжить. Раскидывать ветви, чтобы листья собирали больше света, и отбиваться от корней соперников, которых мы даже не видим.

Когда я была совсем маленькой, обычай держать домашних животных еще не исчез, хотя из всех друзей только у парочки родители находилось на это время. Мне, наверное, было лет шесть или семь, когда я последний раз видела ручное животное у подруги. А именно бородатую ящерицу – динозаврика с кожей из камушков, чья голова вертелась, точно на штыре. Я в жизни ничего подобного не встречала, отец Марши держал ее в огромном аквариуме, засаженном искусственными деревцами и ростками, который тянулся вдоль стены гостиной. Никто не трогал Джамбо – зубы у него были острые, как лезвия, но ему, похоже, было все равно, и большую часть времени он проводил под крупной лампой в углу.

За несколько лет до Джамбо папа Марши держал старого кролика, настоящего, белого, он жил в трехэтажной деревянной конструкции в саду. Мама говорила мне ни в коем случае не гнаться за белым кроликом, потому что он заведет меня в кроличью нору и я никогда оттуда не выберусь. Пути назад уже не будет. Я ужасно боялась кролика Марши, и, хотя он никуда не мог меня завести, я была уверена, что каждый раз, как я моргала, прямо перед тем, как закрыть глаза, я видела белую вспышку.

Кролик был большущий, с длинными вислыми ушами, как замшевые лоскуты, и черным пятнышком между глаз. Звали его Клякса. Марша как-то напоказ просунула палец в железную сетку. Клякса подпрыгнул, поводил носиком и плотно впился зубками в кончик пальца. Марша заорала и отпрыгнула; кровь стекала у нее по тыльной стороне ладони. Я в ужасе тоже заплакала, а Клякса сидел себе на месте, словно божий одуванчик. Накладывая Марше повязку, папа мягко объяснил ей, что Клякса не виноват, он просто принял палец за морковку или палочку сельдерея. Я проплакала в машине всю дорогу домой, но не из-за Марши, которая поехала в больницу на прививку от столбняка, а из-за Кляксы, ведь он, бедняга, так хотел погрызть морковку.

Но ни Джамбо, ни Клякса не вызывали у меня такую бурю чувств, как Нат. Может, так бывает, только когда заводишь своих. Я где-то читала о феномене, что каждый кошатник считал свою кошку самой красивой, хоть бы даже у нее были кривая морда и злые глаза. А когда доходит до детей, материнский инстинкт превращает нас в тигриц, готовых броситься с когтями и клыками на любого обидчика ради защиты потомства. В них наше будущее, продолжение нашего рода, хотя нам в этом будущем вряд ли дадут право голоса.

Но меня занимала Нат.

Первые пару дней я наблюдала за ней сквозь прутья барьера, потягивая чай на верхней ступеньке лестницы. Теплый воздух поднимался снизу под самую крышу, вот почему мы и решили, что здесь ей будет уютней всего. А большая площадь чердака давала ей возможность порезвиться, только она довольно редко двигалась. Раза два в день она пробегалась рысцой по периметру комнаты и плюхалась посередине под слуховым окном, но не спала – просто лежала и вприщур дремала. Мы были к этому готовы – к инстинктивной потребности расходовать энергию, размяться, набраться сил.

По-видимому, она не сразу разобралась, в какой коробке ей больше нравится спать: то в одну заберется и повозится, поваляется в ней, задрав лапы кверху, то спрыгнет и пойдет к другой. Сначала она выбрала ящик для фруктов, потом, два-три дня спустя, перешла на сложенное вчетверо покрывало, где она могла растянуться на спинке и кататься с боку на бок, как пушистая скалка. Картонную коробку она пренебрежительно обходила стороной, но я все-таки не убирала ее, и через несколько дней Нат стала развлекаться тем, что грызла ее уголки и наваливалась на стенки, пытаясь их сплющить. Занятие вроде бы безобидное, пока она не стала подъедать отгрызенные кусочки картона. Она пинала лапой эти куски по всей комнате, а потом вдруг передумывала – и снова шла драть коробку на полоски, как листья салата. Наверное, зубки прорезались.

Арт укрепил барьер стальной сеткой на случай, если Нат решит проскользнуть сквозь решетку, но та к ней даже близко не подходила, во всяком случае, не при мне. Видимо, она не ставила под вопрос границы своего мира. Она всецело и беспрекословно приняла свою судьбу, как будто в этих четырех стенах было все, что ей нужно. Она не взбиралась на скамейки, не тянулась к свету, даже не выискивала по сквознячкам щели в крыше (которых было предостаточно). Она была как будто всем довольна, и чем больше я за ней наблюдала, тем больше у меня отлегало от сердца: она меня не звала и не тревожилась, когда мы исчезали на лестнице.

У меня гора упала с плеч – я ее на себя сама взвалила, стоило Нат заглянуть мне в лицо. Все будет хорошо.

Конечно, Нат не знала счастья и грусти: об этом говорили мои последние изыскания в области биологии. Но ведь действительность всегда отличается от теории, верно? Нат жила здесь и сейчас, в моменте, и ни о чем другом не задумывалась. Ни о прошлом, ни о будущем. Всего-навсего Нат в шкуре Нат. Может, это и есть настоящее благополучие. В руководстве говорилось, что все дело в адаптивной особенности памяти, которую люди утратили, выражавшейся в отсутствии чувства вины, ощущения потери и страха перед неудачами. С таким мышлением можно повторять одно и то же, и неважно, сколько раз ты не справишься, тебя это совсем не расстроит.

Я освободила чердак от всего, что могло бы пробудить ее инстинкты. Ни хищников, которых надо