Сезон комет - Валентина Вадимовна Назарова

Она засмеялась, запрокинув голову. Джеймс стоял в темноте прямо за ее спиной. Нагнувшись, он потянул ее за волосы назад и поцеловал в приоткрытый розовый рот. Ее тело отозвалось и загудело от его прикосновений. Я наблюдал за ними из темноты и жалел, что вспышка «Полароида» не сможет справиться с этим мраком. Мне придется запомнить все это: комету, темноту, глаза Джеймса и ритмичное дыхание Иззи, закусившей зубами розовую сережку в языке.

Я знал, что случится дальше. И мне не было жаль ее.

Лезвие блеснуло в руке Джеймса. Я подумал, что, наверное, хотел бы сделать это сам.

Он поднял на меня глаза и протянул нож. Я взглянул на свое отражение в лезвии – из него на меня смотрел Джеймс.

Я захлопнула книгу прежде, чем началась та сцена, из-за чего книгу Фрэнсиса не хотели публиковать. Я прекрасно знала, что произойдет дальше. Отбросив томик в сторону, я несколько минут просидела, глядя в стену. На ней, если присмотреться, можно было различить очертания рам с картинами, которые висели здесь когда-то. Оглядевшись, я вдруг поняла, что дом Фрэнсиса – совершенно голый: ни одной фотографии, ни одного магнита на холодильнике, ни одной книги на полках. Как будто кто-то хотел зачистить его, стереть воспоминания.

«У всего этого может быть простое и логичное объяснение, – принялась я уговаривать себя. – Они развелись. Нехорошо расстались. Кто-то кому-то изменил, что вполне допустимо, учитывая репутацию Фрэнсиса и тот факт, что он переспал со мной через день после знакомства. Он хочет забыть ее. Но почему тогда все складывается в какой-то странный паттерн? Эти посты в Сети. Интервью. Финал его чертовой книги. Волосы на полу… Предупреждение от Киры».

Мне требовалось узнать его секрет. Я поднялась по лестнице на второй этаж. На стене играли тени, занавески колыхал ветер. Я старалась держаться, но мне было страшно. В один момент показалось, что наверху лестницы кто-то стоит и глядит на меня из темноты, но это разыгралось мое воображение. В доме царила пустота. Я открыла дверь спальни Фрэнсиса, долго смотрела на отпечаток его головы на подушке, попыталась различить след своей – на соседней, но кто-то сбросил ее на пол. Я заглянула в шкафы и в ящики тумбочек, обыскала все и не нашла ничего странного или подозрительного. Салфетки, зажигалки, недочитанные книги, таблетки ибупрофена. Дорогие, но довольно поношенные костюмы. Обувь сорок третьего размера – пара ковбойских сапог и стоптанные кроссовки для бега. Ни документов, ни писем, ни рукописей. В остальных комнатах – пустых гостевых спальнях – не обнаружилось вообще ничего, кроме пыльной мебели.

Я вышла из спальни и поднялась еще на один пролет. Там не было окон, а на тесную лестничную площадку выходила только одна дверь. Запертая на ключ. Я нашла вторую связку ключей с черным брелоком, на котором белел логотип отеля «Конгресс». Она лежала на дне ящика с непрочитанными письмами, адресованными Ф.Д. Харту на Мори Пойнт Плейс.

Замок поддался с трудом, но дверь открылась тихо, без скрипа. Я зашла внутрь, подсвечивая путь фонариком в телефоне. В воздухе роилась пыль. У стены, возле закрытого ставнями окна, стоял стол. На нем высилась целая кипа бумаг, пожелтевших от едких солнечных лучей, – будто кто-то выгребал их из ящиков в поисках чего-то одного, нужного. Я подобрала один лист и тут же бросила его на пол, словно прикоснулась к горячему, – это были строчки из романа Фрэнсиса, та самая сцена, прочесть которую я не могла себя заставить: «И мне не было жаль ее. Лезвие блеснуло в руке Джеймса. Я подумал, что, наверное, хотел бы сделать это сам…»

Луч моего фонаря скользнул по горе непронумерованных страниц – это все «Очарованные попутчики», рукопись, которую Фрэнсис писал в мотелях и на заднем сиденье «Импалы». «Последний аналоговый гений перед цифровым апокалипсисом», – так писали о нем в прессе.

Я выдвинула один из ящиков стола и увидела там, в аккуратной коробке, еще один манускрипт. На первой странице заглавие – «Дом на краю обрыва». Сев на пол, я пробежала глазами по страницам. Тот же слог, тот самый узнаваемый стиль. В моей голове зазвучал голос Фрэнсиса. Тот же главный герой – Фрэнки. Правда, здесь он студент, влюбленный в девушку, которая встречается с его лучшим другом. Он подглядывает за ними, когда они занимаются любовью в комнате общежития, и фантазирует о том, как убьет друга. Я прочла еще несколько страниц – это писал Фрэнсис, сомнений нет. Однако то, что в «Попутчиках» звучит почти как молитва, здесь – вульгарно и плоско. Значит, после «Попутчиков» он все же создал еще один роман. Но плохой. Настолько плохой, что решил никому его не показывать. Выходит, он совсем не такой, как я.

Я осветила фонарем стену над столом. Ее сплошь покрывали фотографии – те самые «полароиды» из романа. Они были приклеены пластилином к рваной карте Америки, зачирканной ручкой, испещренной сигаретными веснушками и отпечатками от кофейных чашек. Вот оно – лето из книги Фрэнсиса. Лето конца света. Сезон комет. Его бесшабашная улыбка, битая «Импала», серые мотели и голубые бассейны, желтая разделительная полоса, величие кукурузных полей, снежные шапки Скалистых гор. Его прозрачные голубые глаза не в фокусе. Фрэнки, совсем молодой, в футболке с Doors, с огромным рюкзаком и с табличкой в руках, на которой красным маркером написано слово «Калифорния». На белой гладкой полоске под каждым снимком ручкой была нацарапана какая-то подпись. «Инстаграм девяностых[9]», – усмехнулась я. Потянувшись к снимкам, я прикоснулась к ним, провела пальцами по глянцевой поверхности. Из множества фотографий меня притягивала одна. Женщина с длинными темными волосами положила голову на плечо Фрэнсиса – так, что лица ее совсем не видно. Они стоят на ступеньках, позади них – стеклянная дверь, и в ней над их головами отражается солнце.

Проведя лучом фонаря по углам, я выхватила из темноты груду туго набитых черных мусорных пакетов. Я подошла и проковыряла в одном из них отверстие – маленькое, но достаточное для того, чтобы просунуть туда палец. Внутри была ткань. Подцепив, я вытащила ее наружу: майка, расшитая бисером – черным по черному. Я продырявила еще один мешок – там оказались женские платья. Наконец под мешками обнаружился огромный чемодан, из тех, которые закрываются на двойную молнию. Внутри лежали пакеты, косметички, какие-то свертки. Среди всего этого я увидела обитую бархатом коробку. Я опустилась на колени, аккуратно положила ее перед собой и открыла. Цепочки, браслеты, кольца. Бижутерия, причем не лучшего качества. Перебирая украшения, я наткнулась на что-то маленькое и округлое с одной стороны, похожее на гвоздь. Извлекла крохотный предмет из паутины цепочек и посветила на него фонариком. Это и правда был гвоздик, маленький, прозрачный с розоватым отливом. В голове зазвучали слова из книги: «Мне придется запомнить все это: комету, темноту, глаза Джеймса и ритмичное дыхание Иззи, закусившей зубами розовую сережку в языке».

Это пирсинг Иззи.

Кто-то вытащил его из ее языка.

Нужно было собрать какие-то доказательства всего, что я здесь вижу, пронеслось у меня в голове. Иначе никто и никогда не поверит мне. Так уже было однажды, так будет и сейчас, если я не сниму все, что вижу здесь, на камеру в своем телефоне.

Сердце так сильно барабанило в висках, что я не услышала рев двигателя подъехавшего «Мустанга». Когда я подняла глаза, Фрэнсис уже стоял на пороге комнаты.

Глава 3

Все мои секреты

Существует расхожее, но совершенно ошибочное мнение, будто искусство исцеляет. Якобы любое творчество, и особенно писательство, – это нечто вроде бесплатной психотерапии. Ты выставляешь свои неврозы, оформленные в истории, на всеобщее обозрение. Придумываешь персонажей, основываясь на собственных страхах, странностях и пороках. Читатели влюбляются в них. А ты через это тоже начинаешь любить себя. Ладно, может, не любить, но хотя бы меньше ненавидеть.

В моем случае это не так. Представьте себе: чтобы произвести на свет то, что от вас ждут, то, что в абсолютных значениях определяет вашу ценность и является вашей идентичностью, вы