Тонкая темная линия - Джо Р. Лансдейл

крошилась у меня в руке, оставляя черные следы на пальцах.

— Пожар, Стэнли. Дом сгорел дотла, и деревья по мере роста постепенно разламывали его на части. Разве это не удивительно?

— Это жутко.

— Это был большой дом, Стэнли. Держу пари, что мы сейчас в его центре. В сердце дома.

— Ты хочешь сказать, что это был здоровенный особняк?

— Похоже на то. Если так, то коробку могли вообще не закапывать. Во время пожара она провалилась сквозь горящие половицы и со временем её засыпало. Вокруг неё выросла трава, вода размыла грязь. Все изменилось. И она лежала там, пока вы с Нубом её не нашли.

Нуб снова сосредоточился на белке. Она бегала по веткам, глядя на Нуба, издавала тот странный стрекочущий звук, который издают все белки, и махала хвостом.

Нуб умудрился вскарабкаться по слегка наклонённому стволу дуба и теперь сидел на низко нависшей ветке, лая на белку.

Кэлли рассмеялась и сказала:

— Спусти этого глупого пса, а то он себе голову расшибёт.

Я позвала Нуба, но он не пришел. В конце концов я забрался наверх и стащил его, зацепившись ногами за ветку и передав Нуба Кэлли. Потом я вскарабкался обратно на ветку и спустился вниз.

— Ты такой плохой пес, — сказал я, гладя Нуба по голове.

Когда мы вышли из леса, белка громко защебетала, призывая меня вернуть ее товарища по играм.

4

Кэлли хотелось внимательнее изучить письма и дневник, но уже почти настало время ужина, а потом надо было готовиться к открытию драйв-ин.

Суббота была для нас самым важным вечером. В этот вечер папа нервничал больше всего. Он начинал заламывать руки и пить пищевую соду, разведенную в воде, чтобы успокоить желудок.

Успешная суббота часто означала наличие достаточного количества денег на предстоящую неделю. Все остальное, с понедельника по пятницу, было просто глазурью на торте. Но в субботу у вас бывали семьи и парочки на свидании, толпы людей собирались, чтобы поклониться богам большого белого экрана.

Поскольку Рози Мэй не работала по субботам, у нас вошло в привычку устраивать ужины с телевизором, хот-догами или жареными цыплятами из киоска при концессии. Но в этот вечер, возможно, из-за того, что мама не хотела, чтобы мы забывали, что она умеет готовить, когда это необходимо, мы плотно поужинали жареной ветчиной, зеленой фасолью с беконом, коричневой подливой и картофельным пюре, таким легким и пышным, что его можно было подбросить к небу, и оно воспарило бы облаком. Это было похоже на то, как если бы мама пыталась соревноваться с Рози. И какой бы вкусной ни была мамина еда, соревноваться с Рози было все равно что пытаться играть против флеш-рояля, ничего не имея на руках.

Мы закончили есть и уже собирались идти по своим делам, когда услышали, как открылась входная дверь, которую мы редко запирали (хотя со временем это изменится), и раздался голос:

— Митчелы, вы дома?

Это была Рози Мэй, она окликала нас от входной двери. Она стояла, наклонившись вперёд, как будто никогда раньше не переступала порог нашего дома.

Мама отозвалась:

— Входи, Рози Мэй.

Рози Мэй вошла и остановилась в дверях кухни, прижимая к себе свою пеструю сумку, как будто держала котенка.

Повязка на голове исчезла, и ее пушистые волосы были заплетены в косички, подпрыгивавшие вокруг головы, как кроватные пружины. На ее черном лице выделялись ещё более темные круги вокруг глаз, губы распухли, а на одной губе красовался порез, красный, как первородный грех. Ее платье было растянуто у ворота, а правый рукав порван до самого плеча.

— Боже мой! — воскликнула мама. — Что с тобой случилось?

— Я не хотела вас беспокоить, но я просто не знала, куда еще пойти. Мой старик, Бубба Джо, выбил из меня всю душу, и, может даже поделом, потому что я нахамила ему, но на этот раз он меня напугал. Вытащил нож. Он сказал, что порежет меня.

Мама подошла к холодильнику, открыла лоток для льда, высыпала лед на салфетку и свернула ее.

— Посмотрим, удастся ли нам хоть немного снять отек с твоего глаза. Бедная девочка. Хочешь, мы вызовем полицию?

— Нет, не надо. Это бесполезно. Я уже звонила в полицию. Они говорят, что это личное дело, и если негр хочет избить свою женщину, это не их дело. Кроме того, мы не женаты.

— Тогда у вас даже нет прав драться, — сказал папа.

— Нет, конечно.

— Это не смешно, Стэнли, — сказала мама.

Мама усадила Рози Мэй на стул у стола и приложила полотенце со льдом к левой стороне ее лица, выглядевшей наиболее опухшей. Под таким углом ее волосы казались спутанными змеями; она могла бы сойти за Медузу.

— Здесь больше всего досталось, — сказала мама.

— Да, он бьет меня в основном правой, так что это место пострадало сильнее всего. Левой он тоже бьет довольно хорошо. Но ему нравится бить меня в основном правой. И на этой руке у него кольцо.

— В чём, ради всего святого, причина? — спросил папа.

— Я дерзила ему.

— Из-за чего? — продолжил спрашивать папа.

— Из-за чего? — вмешалась мама. — Неважно, что она сказала. Она имеет право возразить мужчине, не боясь наказания.

— Ну, некоторые женщины не знают своего места, — возразил папа.

— Стэнли-старший, — продолжила мама. — Я тебе скажу, мое место там, где я сама решу. Ты слышишь?

Папа не ответил, но по цвету его лица было ясно, что он смущен, и по тому, как поникли его плечи, было ясно, что он понял, что пришло время заткнуться. Он тоже знал свое место.

— Если меня когда-нибудь ударит мужчина, — сказала мама, — лучше бы ему больше никогда не засыпать.

Она посмотрела на папу так, словно он мог подумать о чём-то подобном. Он в шоке посмотрел на нее в ответ.

— Да, — согласилась Рози Мэй. — Я как раз об этом и подумала. Убью его, когда он будет спать. У меня на заднем дворе под ведром есть старый топор. Я использую его, чтобы забивать кур, и я могла бы зарезать его, как курицу, если бы он спал. Он должен спать. Он крупный мужик. А ещё я подумала, что могла бы плеснуть щелочью в его злобную рожу. Многие ниггеры, которых я знаю, используют щелочь, и это, несомненно, хорошо помогает. Выжжет ему глаза, попортит краску на лице черномазого… Но у меня не хватает духу сделать ни