Игра с профайлером - Александр Эскрива

Отопление включено на максимум, но дверь кафе то и дело открывается и не дает теплу задержаться. Томас убирает со столиков, когда те освобождаются, а я беспрерывно готовлю кофе. Слышу два одновременных «извините». Кто сказал первым? Отдаю предпочтение мужчине в коричневой рубашке, а не пижону в розовом поло.

– Эй! Я был раньше, – возмущается он.

Игнорирую его и готовлю американо, которое заказал тот, что в коричневой рубашке.

– Простите, но я спешу, – слышу за спиной.

– Вы все спешите, – говорю я с укоризной.

Тепло, которое исходит от кофе, успокаивает меня на пару секунд.

Уделяю внимание, хоть и неохотно, тому, что в розовом поло, и не удивляюсь его заказу: зеленый чай с теплым молоком и круассан.

Занимаясь приготовлением модного напитка, слышу хрюканье за барной стойкой.

– Еще одно, – требует женщина, та, что с пивом.

Она выпила уже три. Или четыре? Она бывает здесь часто, чаще, чем нам хотелось бы. Смысл ее жизни состоит в том, чтобы забираться на один из барных стульев и дуть пиво, пока не лопнет. Однажды я предложил Томасу воспользоваться правом заведения и отказать этой женщине в обслуживании, поскольку каждый день она напивается и портит нам имидж. Но он оказался категорически против: «Эта женщина – двадцать процентов дохода, и я не собираюсь терять эти деньги». Я задавался вопросом, где она их достает, если каждый божий день приволакивается сюда.

– Думаю, что на сегодня достаточно, вам так не кажется? – говорю я ей со всей дружелюбностью, на которую способен.

– А ты что еще за хрен такой, чтобы указывать мне, что делать? Дай-ка мне пива да заткнись.

Чувствую, что краснею от стыда. Клиенты вросли в стулья, ожидая, как я поступлю. Чувствую, что на меня смотрят. После секундной нерешительности отступаю, открываю холодильник и достаю бутылку, снимаю пробку открывашкой и подталкиваю к женщине.

Томас подходит ко мне за барную стойку и делает знак рукой. Он отодвигает от женщины нетронутую бутылку, и мы обмениваемся взглядами. Я пожимаю плечами, как побежденный. Он мотает головой и больше ничего не предпринимает.

Между кофе с холодным молоком и очередным «простите» он сообщает:

– Меня пару дней не будет, Фернандо.

– Как так? – удивляюсь я.

Томас – мой шеф. И он бессовестный человек.

– Завтра у Эвелин операция, и за ней придется присмотреть.

– Завтра? Но… что за операция? Ты никогда не упоминал, что у твоей жены проблемы со здоровьем.

– Зачем мне болтать тут о болячках моей жены?

– Верно, я не хотел тебя обидеть, Томас. Там все серьезно?

– Замена сердечного клапана, – говорит он, загружая чашки и блюдца в посудомойку.

Увидев недоумение в моем взгляде, он объясняет:

– Это операция на открытом сердце.

– Черт. Сочувствую, Томас. Надеюсь, все пройдет хорошо.

– Спасибо, Фернандо. Медики нам пообещали, что будут использовать малоинвазивные техники и, насколько это возможно, операция окажется простой, так что оснований для проблем нет.

– Хорошо, рад за вас. Тогда… сколько времени ты будешь отсутствовать? Скоро ведь Рождество, и я один тут не справлюсь.

– Две недели, может быть, три. Но не волнуйся, ты будешь не один.

– Кто-то будет приходить?

– Новичок.

Должно быть, он меня разыгрывает. Томас – бессовестный человек, но неплохой предприниматель. Он не оставит заведение на меня и уж тем более не передаст его в руки какому-то новичку.

– Ты ведь шутишь?

– Скажи, Фернандо, я хоть раз шутил с тобой за все время, что ты здесь работаешь?

Я задумался. Не помню, чтобы хоть раз видел, как он смеется.

– Нет.

– То-то и оно.

Нервно чешу затылок. Мне не нравится эта идея. От слова совсем.

– Будь осмотрителен при найме. Ты себе не представляешь, сколько здесь швали ошивается. Стоит отвлечься, и тебя оставят ни с чем, Томас. Послушай меня: не верь никому.

– Вопрос уже решен, – отрезает он.

Назад дороги нет.

– И кто же это?

– Дочка одной подруги моей жены. Ты ее знаешь, не беспокойся, ей можно доверять. Я уверен, вы поладите. Я сказал ей прийти сегодня. Познакомлю вас, а потом мы все ей тут покажем.

Выдыхаю с облегчением. Надеюсь, девочка окажется порядочной.

– Как ее зовут? – спрашиваю без любопытства.

– Аманда.

9

Уильям Паркер

20 декабря 2018-го, Сан-Франциско

Стенания Эвансов продолжаются несколько минут. Артур сидит на диване и обнимает жену. В такие долгие и неудобные моменты я храню молчание. Фото, которое появилось в телефоне Грейс, довольно похоже на то, что мне показала лейтенант Уотсон, хотя и не идентично ему. Оно сделано с другого ракурса. Кто-то снял его до приезда полиции. На секунду у меня вспыхнула надежда вместе с ним обнаружить и сообщения с угрозами в приватном чате, где указано имя отправителя, но он не настолько наивен, чтобы так просто выдать себя. Он весьма изощрен. Фото пришло в две группы WhatsApp и еще в три приватных чата и сопровождалось вопросами и словами неверия: «Скажите мне, что это не Сара!», «Это ведь монтаж?», «Какое глупое чувство юмора у некоторых». Проблема назревала нешуточная, фото стало вирусным. Скоро оно разойдется по СМИ и в социальных сетях, если уже не стало горячей сенсацией.

Вытирая слезы, Артур оборачивается ко мне и говорит убитым от горя голосом:

– Кто сделал это с моей малышкой?

– Это я и собираюсь выяснить, мистер Эванс, – вздыхаю я, достаю блокнот Moleskine и ручку и готовлюсь записывать. – Вы знаете, кто мог бы желать ей зла?

– У нашей дочки не было врагов, – с трудом произносит Грейс.

Как интересно они выражаются, имея в виду Сару. Мать говорит о ней как об их общей дочери, а отец три раза использовал местоимение в единственном числе.

– Известно ли вам о ее недавних ссорах с кем-либо?

– Нет.

– А есть ли кто-то, кто хотел бы причинить вред вам?

– Кто нам может желать такого? – спрашивает Артур.

Уотсон дала мне справку о квартире на Филберт-стрит. Она принадлежит Эвансам. Поэтому у Сары был ключ от нее, и она пришла туда по какой-то причине.

– Когда вы видели ее в последний раз?

У обоих снова выступают слезы.

– Позавчера, – говорит мать. – Мы навещали ее. Она уже несколько месяцев не живет… не жила… О господи. – Она закрывает глаза руками. – Она хотела больше независимости, хотела начать взрослую жизнь.

– Она жила на Филберт-стрит?

– Да, – подтверждает отец. – Эта квартира – ничего особенного, не понимаю, чем она ей приглянулась. Разве где-то еще бывает так же хорошо, как дома, с родителями? Нет такого места. А сейчас она… – Он мотает головой, унимая боль. –