Современный зарубежный детектив-13. Компиляция (СИ) - Коннелли Майкл

За несколько часов Ред-Блафф превратился из «неизвестно где» в «где-то там». Беда и страх растормошили сонный городок. Удары эмоций, телевизионные бригады, репортеры, пристающие с вопросами к каждому прохожему, полиция и детективы, снующие у кафе, почты, бензоколонки в своих белых рубашках с черными галстуками, все символизировали одно: нас не было бы здесь, если бы в городе не случилась трагедия. Горожане пребывали в постоянном смятении. Что же случилось, как это случилось, «вряд ли они хоть что-то раскопали» и «запирайте двери и не оставляйте детей без присмотра».

Они читали об этом в газете. Слушали по радио. Обсуждали, пока шли занятия в воскресной школе и у стойки в кафе. Никто ничего не знал, дни шли, ответов не было, и начали возникать версии. Предположения о некоем вселенском зле, затаившемся в глубине долины. Предположения о неизвестных мирах под покровом кудзу, где сгинет и мужчина, и женщина, и ребенок. Предположения, отметавшиеся теми, кто боялся, что услышат дети, и теми, кто не хотел и слышать о сверхъестественном и настаивал, что у похитителя вполне реальные руки и его-то, черт возьми, и надо реально найти.

Майер, со своей долговязой фигурой и больной спиной, не мог продираться сквозь лианы и наблюдал за поисками с обочины над долиной, досадуя на то, что ему приходится смотреть на тех, кто моложе и сильнее, со стороны. Он стоял под зонтиком все утро. Иногда подъезжал следователь, с которым Майер разговаривал, иногда репортер, с которым Майер говорить отказывался. Он ходил вокруг машины и ждал, когда его вызовут по радио и скажут: мы их нашли. Или что-то нашли. Все что угодно, но вызова все не было.

В полдень все выходили из зарослей и ели бутерброды, которые для поисковиков готовили в кафе. Они ели и курили под дождем, обмениваясь редкими фразами, смотрели на заросли кудзу, и их лица становились все угрюмее и угрюмее с каждым днем. Время шло. Ни малейшей зацепки. Поражение в битве с путаницей лиан.

После полудня он сам отправлялся на поиск. Ездил по округе, останавливался у брошенных домов и трейлеров. Заходил внутрь, открывал кладовки, заросшие плесенью холодильники и морозильные камеры, заползал в подполы, подсвечивая себе фонариком и отмахиваясь от паутины. Звал близнецов, раздражался на живность, гнездящуюся в щелях, вздрагивая сердцем от шевеления, когда на секунду принимал очередное мохнатое четвероногое за ребенка. Потом вылезал и с натугой наклонялся и тянулся, прежде чем снова сесть в машину и ехать дальше. Ездил по узким грунтовым дорогам, по которым никогда раньше не проезжал, где толстые ветви деревьев смыкались над головой в тенистый зеленый тоннель. Подъезжал к ветхим полуразвалившимся сараям, изношенным временем и погодой. Лазил по штабелям тюков прессованного сена с рассыпавшимися в пыль стяжками, оседающего, как тающие снеговики, отшвыривая ногой змей, заглядывал в стойла, карабкался по ломаным лестницам на сеновалы, но близнецов нигде не было, и когда он звал их, его голос терялся в этом покинутом людьми мертвом мире.

Ночами он стоял у пруда за домом, в той же широкополой шляпе, по которой барабанил дождь. Дождь барабанил по коричневой воде пруда. Дождь барабанил ему по плечу, как чей-то палец, непреклонно напоминая, что близнецов так и не нашли. Хэтти звала его, стоя под навесом у задней двери. Зайди в дом, Майер. Посиди со мной. Но он шагал вокруг пруда, увязая каблуками в раскисшей земле, и дождь продолжал лить, и тучи давили на землю толстой серой плитой.

Наконец, он шел к дому и садился рядом с ней на крыльце, снимал шляпу и стряхивал с нее воду, потом снимал и встряхивал плащ. У нее уже стояла наготове бутылка и стакан, и он наливал себе немного. Она спрашивала, нет ли чего нового, и иногда он придумывал что-то, чтобы придать себе оптимизма, а иногда просто качал головой. Она отходила, и он наливал еще немного, потом еще и наконец шел в дом и вместо кровати ложился прямо на пол. От усталости и треволнений болела спина, и лучше было растянуться на деревянном полу, задрав колени, и слушать дыхание спящей Хэтти, и смотреть на струи дождя на окнах спальни.

В первые дни после исчезновения Колберна допросил сначала Майер, а потом детективы из полиции штата, потому что он был последний, кто видел мальчиков в живых. Он рассказал, как увидел моток колючей проволоки и кучу столбов рядом с почтовым ящиком. Рассказал, как они слезли с магнолии, обычные мальчишки, которым особенно нечем заняться после обеда. Нет, больше я никого не видел. Нет, мать я не видел. Нет, я не видел никого на дороге. Нет, они вели себя абсолютно нормально. Я погрузился и уехал, а они стояли во дворе. Потом его спросили, откуда у него на руках синяки и царапины, и он объяснил, что это у него постоянно от работы с металлом и копания в кучах лома.

Он все объяснил, а спустя два дня ему пришлось объяснять все заново уже другому следователю, и больше его ни о чем не спрашивали, но приклеили ярлык, который он совсем не хотел носить.

Последний, кто видел их в живых.

Эти слова засели у Колберна в голове как отрывок какой-то мрачной поэмы, и он начал повторять их на ходу в такт шагам. Повторял их, размахивая кувалдой, когда плющил или гнул железо и сталь. Последний, кто видел их в живых. Сколько ж, черт возьми, раз в моей жизни. Иногда он шептал эти слова за рулем грузовика. Иногда говорил их себе в зеркале, когда чистил зубы. Он начал ощущать на себе взгляды местных, когда шел по улице или сидел в баре. Уже не из-за отца и слухов про его семью, а потому что они знали, что Колберн последним видел близнецов в живых, и поздно вечером, засыпая, ему приходилось отгонять чувство вины, странное ощущение, что он каким-то образом причастен.

Когда дождь наконец прекратился, он смотрел на долину, стоя за домом Селии. С тех пор, как он говорил с мальчиками у них во дворе, прошло две недели. Была середина дня, солнце пробилось сквозь редеющие тучи, и воздух стал густым и тяжелым. Через несколько минут от земли начал подниматься пар, просачиваясь сквозь листья, как клубы выхлопных газов, и завис облаком над безмолвной землей.

Не верю в призраков, прошептал Колберн и сделал шаг, направляясь обратно к грузовику, когда услышал шепот. Иди сюда. Он остановился и резко развернулся, словно пытаясь уличить самого себя в некоем странном самообмане, но сзади был только туман и клинки света, прорезающие облака. И лежала долина, ставшая еще глубже и сильнее после благодатного дождя.

Мальчик заметил какую-то суматоху и старался держаться подальше от долины. Он направлялся в заросший дом только поздно вечером; едва заснув, вставал в утренних сумерках и уходил, заслышав лай собак, который стал для него своего рода будильником. Он нашел убежище на уступе над домом близнецов, где можно было спрятаться. Завеса лиан падала с обрыва сверху, а он сидел за ней и наблюдал, как в дом входят и выходят обратно люди. Он узнал Майера и Колберна, которые несколько раз стояли у почтового ящика с другими мужчинами, и Колберн что-то показывал рукой и объяснял.

Однажды вечером, когда он уже почти заснул на откосе, на дороге перед домом близнецов остановился церковный автобус. Раздался шумный выхлоп, потом двигатель затих, дверь сложилась, и целая толпа мужчин, женщин и детей потянулась цепочкой вдоль стены дома и остановилась на краю долины, выстроившись полукругом. Вдоль цепочки людей прошла женщина с коробкой, откуда каждый взял свечу. Потом мужчина в белом облачении встал лицом к долине, поднял руки и возвысил голос. Мать-природа как будто бы прислушалась, потому что, когда он заговорил, дождь начал ослабевать и прекратился. Тогда мужчина в белом зажег свечу у одного конца полукруга, и пламя пошло дальше по цепочке, в конце концов образовав тусклый полумесяц огоньков. Ненадолго наступила тишина, пока человек в белом возлагал руку на голову каждого, а когда он закончил, все запели, благоговейно, словно ангелы. Трогательная молитва о взыскании погибших разнеслась над долиной. Они пели, и женщины держали детей за руку, а мужчина в белом преклонил колени на границе зарослей кудзу, сложив руки и склонив голову, и их голоса слились в торжественную песнь, душевную и надрывную.