Джон Карр - Восемь мечей

Спинелли откинулся назад и со злорадным удовольствием – иначе не назовешь – сделал глубокую затяжку, выпустив потом в воздух прямо перед собой длинную сизую струйку сигаретного дыма. Затем продолжил:

– Понимаете? Он организовывал все мелкие рэкеты, о которых «большие люди» ничего не хотели даже слышать. Причем Ник, обратите внимание, никогда не пытался давить на них, а они, соответственно, никогда не лезли в его дела. В круг его непосредственных дел, например, входило вымогательство. Иногда в весьма «крутых» формах. Так он наткнулся на меня. Но я отказался вступить в его «союз». Ну и что в результате? Да ничего особенного: в результате Ник Деппинг на целых пять лет определил меня в исправительную колонию, только и всего.

Спинелли неожиданно громко закашлялся, видимо, от попавшего не в то горло табачного дыма. А затем яростно потер заслезившиеся вдруг глаза тыльной стороной ладони. Короткие бачки, блестящий пробор посреди головы, тонюсенькая ниточка усов, широкое лицо с раздувающимися ноздрями – казалось, вся его агрессивность собралась воедино на темно-коричневом кожаном диване, чтобы корчиться от былой обиды и источать вокруг себя смертельный яд…

– Ладно, бог с ним, – хрипло произнес он наконец и, видимо, снова взял себя в руки. Очевидно, вовремя вспомнив о роли, которую решил играть. – В общем-то, я все это давно уже забыл. Все, что мне сейчас пришло на память, – это как же странно видеть его снова, через столько-то лет… Обычно, если он не был смертельно пьян, то говорил и вел себя как самый настоящий университетский профессор… Придя к нему в самый первый раз, я невольно удивился. У него тогда были довольно шикарные апартаменты с книжными полками чуть не на всех стенах. На Шестидесятой авеню. Когда я вошел, то увидел на столе перед ним бутылку виски и… представьте себе, колоду карт Таро. – Спинелли снова закашлялся.

– Да успокойтесь вы, успокойтесь, – невозмутимо сказал доктор Фелл, широко открыв, казалось бы, вечно сонные глаза. – Там в конце коридора есть туалет. Может, вам лучше на пару минут удалиться? И, так сказать, привести себя в порядок?

Спинелли послушно встал с дивана и направился к двери. Как только он вышел из библиотеки в коридор, вконец озадаченный инспектор Мерч, следуя недвусмысленному жесту доктора Фелла, тоже подошел к двери и встал возле нее. В комнате повисла давящая тишина. Доктор Фелл медленно обвел всех присутствующих долгим взглядом. Затем взял в правую руку карандаш, тихо постучал им по поверхности стола.

– Оставьте его в покое и ни о чем не волнуйтесь, – спокойно сказал он. – Мистер Спинелли скоро сюда вернется.

Если во время всей предыдущей беседы епископ молча сидел, обхватив голову руками, то при этих словах он вдруг выпрямился и отчетливо сказал:

– Это омерзительно. Я… я никогда даже не осознавал…

– Да нет же, нет! – возразил ему доктор Фелл. – Это не очень-то приятно, только если смотреть с близкого расстояния. А вот если видеть отпетых преступников, у которых руки по локоть в крови, через пуленепробиваемое стекло судебной клетки, то тогда совсем другое дело. Или, скажем, смотреть на рептилий в террариуме. Тоже, само собой разумеется, только через достаточно толстое стекло. И при этом делать вид, что внимательно читаешь объяснительные надписи, сделанные по-латыни. Лично я понял это весьма специфическое явление давным-давно. Благодаря моим грехам. Впрочем, мне, очевидно, надо было бы предупредить вас, что вы никогда не проникнете в суть преступления, если прежде всего честно и правдиво не скажете себе: «Тяжки грехи мои, Господи…»

Сидевший на кожаном диване Лангдон снова вскочил, но на этот раз куда проворнее, чем раньше.

– Но послушайте! – воскликнул он, стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно убедительнее. – Боюсь, что, исключительно в интересах моего клиента, мне придется настоятельно потребовать, чтобы вы не слишком доверяли всему, что он может сказать, находясь в таком состоянии, как сейчас! Но если вы позволите мне выйти к нему и поговорить с ним наедине, а я сильно рассчитываю именно на такое отношение, поскольку это является моей безусловной прерогативой, как законного представителя…

– Сидите спокойно и не дергайтесь, – равнодушно пробурчал доктор Фелл, сопроводив эти слова легким, мимолетным, почти незаметным и вроде бы ничего не означающим нажатием карандаша на поверхность стола.

Однако этого, как ни странно, оказалось вполне достаточно, чтобы Лангдон без каких-либо возражений тут же сел на место.

Когда Спинелли вернулся, вид у него был вполне умиротворенный и по-своему даже несколько довольный, хотя левое плечо по-прежнему продолжало слегка подергиваться. Он окинул комнату улыбчивым взглядом, предельно вежливо, если не сказать слишком уж элегантно, извинился и с поистине театральной грацией присел на свободный стул. Затем, немного помолчав, очевидно для придания своим словам большей значимости, продолжил свое повествование:

– По-моему, я остановился на том, как в самый первый раз лично увиделся с Ником Деппингом, так?… Так вот, как сейчас помню, тогда он сказал мне: «Мне сообщили, вы человек не без образования, но вы таковым совсем не выглядите… Ладно, бог с вами, присаживайтесь». Так мы познакомились, ну а потом, уж поверьте, потом я знал его как облупленного… В тот же самый день я вступил в его организацию…

– Минутку, минутку, – перебил его доктор Фелл. – Лично мне казалось, вы сами не далее как пять минут тому назад уверяли нас, что тогда категорически отказались…

Спинелли изобразил на лице, как ему казалось, умную, а на самом деле глупейшую ухмылку:

– Ах это… Короче говоря, у меня были, так сказать, «посторонние интересы». Послушайте! Да, я по-прежнему считаю себя не менее умным и образованным, чем он, но вот вы-то, вы, бездушные чинуши, почему-то наотрез отказываетесь в это верить! – Когда он прикуривал очередную сигарету, его кисть нервно дернулась. – Ладно, проехали. Так или иначе, но он, к сожалению, понял это, и мне пришлось отправиться в «Большой дом», или, говоря по-вашему, в тюрягу. Впрочем, какое-то время мне удалось поработать его спарринг-партнером при обсуждении самых различных книг, и к тому же я столько раз от корки до корки читал его судьбу по картам Таро, что в конечном итоге знал ее куда лучше, чем он сам. И обратите особое внимание: я с самого начала предсказывал, что он пойдет далеко! Кстати, Ник частенько называл меня «придворным астрологом», а однажды, правда, когда был вдребезги пьян, чуть было не застрелил меня. И если бы не его пьянство и еще одна явная, выдающаяся слабость, то…

– То что? Какая еще выдающаяся слабость?

– Женщины. Сколько же денег он на них спустил! Трудно себе даже представить. Если бы только не это… – Спинелли вдруг замолчал, будто вспомнил что-то крайне неприятное. Потом, печально покачав головой, сказал: – Да, уж очень он их любил, тут ничего ни убавить, ни прибавить. Но и они, клянусь всеми святыми, любили его не меньше. Не знаю за что, но любили. Как-то, когда я сам выпил чуть больше, чем нужно, то сказал ему: «Я ведь лучше тебя, Ник, это уж точно, но они почему-то на меня, как на тебя, не западают. Почему?… Значит, это все твои деньги, и ничего другого!»… Вообще-то, честно говоря, я ненавидел этого самодовольного скунса прежде всего из-за его популярности среди женщин, хотя они, как правило, всячески это отрицали. – Спинелли любовно погладил свои коротенькие бачки. – На публике они обычно его всячески высмеивали, но потом… Потом они ради него были готовы на все. Как загипнотизированные! Скажите, ну почему у меня нет такого же везения? Почему они не обращают такого же внимания на меня?… А у него как-то была даже самая настоящая дама с манерами высшего света. Хотя на самом деле она была с Девятой авеню. Она тогда прилепилась к нему, как будто в последний раз перед смертью. И Ник к ней тоже, пока она, в конце концов, ему все-таки не надоела и он ее не прогнал. Что, признаться ему, удалось далеко не так просто и не сразу… – Он резко остановился, как будто вдруг вспомнил нечто, о чем говорить не следует. И тут же бросил беглый взгляд на Лангдона.

– Так вот, вы говорили нам… – подсказал ему доктор Фелл.

– Так вот, я говорил вам… – Он сделал глубокий вдох. – Да-да, я начал говорить вам, что меня отправили на отсидку, а он, как ни в чем не бывало, продолжал пускать деньги на женщин. Вернее, на ветер… Знаете, если бы у него хватило здравого смысла не делать этого, то к настоящему времени он стоил бы не пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, а, по меньшей мере, шесть миллионов!

Доктор Фелл чуть приоткрыл один глаз, шумно вздохнул и мягким голосом сказал:

– Все это очень и очень интересно, мой друг. Но не менее интересным представляется нам одно забавное обстоятельство: откуда вам известно о его наследстве стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов?

Все молча замерли. Глаза Спинелли долго смотрели в одну точку. Затем он отозвался: