Джон Карр - Часы смерти

Он постучал в дверь гостиной, где прошлой ночью проходило совещание, и ему ответил спокойный голос Карвера. В белой комнате горел камин, спасая от утреннего холода. Стол, стоявший вчера в центре, Карвер передвинул ближе к окнам, склоняясь над каким-то предметом с ювелирной лупой в глазу. Остатки завтрака и чашка с блюдцем были сдвинуты в сторону. Часовщик поднялся с некоторой досадой, но она исчезла, когда его светлые глаза устремились на доктора Фелла. Высокий и сутулый, в домашней куртке и шлепанцах, он даже проявил удовольствие при виде посетителей. Фоном его фигуре служили старинные часы в стеклянных контейнерах вдоль окон.

— Доктор Фелл и доктор… Мелсон, не так ли? — заговорил Карвер. — Превосходно! Я боялся, что это… Садитесь, джентльмены. Как видите, я пытался отвлечься. Этот маленький диск… — он прикоснулся лупой к плоским часикам, чей бронзовый корпус украшала фигурка негра в тюрбане и некогда ярком восточном костюме с собакой, стоящей рядом с ним, — произведен во Франции. Английские мастера пренебрегали подобными вещицами, считая их всего лишь игрушками. Я не согласен с жалобой Хэзлитта[33] на «причуды и фантазии французов, чьи часы предназначены для чего угодно, но только не для того, чтобы показывать время», называвшего подобные изделия шарлатанством. Мне нравятся фигурки, двигающиеся одновременно с боем, и у меня есть несколько замечательных образцов — от юмористических до жутких. Например… — его лицо озарил энтузиазм, а большой палец прочертил в воздухе рисунок, — на корпусе изображается фигура старика с косой, символизирующая Время, который сидит в лодке с Эротом на веслах и девизом «L'amour fait passer le temps»,[34] переделанным в «Le temps fait passer l'amour».[35] С другой стороны, я видел в Париже не слишком приятное изделие Гренеля с фигурками, изображающими бичевание Спасителя, где каждый час отбивался ударом плетей. — Он сгорбился. — Я не наскучил вам, джентльмены?

— Вовсе нет, — дружелюбно отозвался доктор Фелл и достал свой портсигар. — Я обладаю лишь поверхностными знаниями об этом предмете, но он всегда меня интересовал. Вы курите? Отлично! Я рад, что вы упомянули девизы. Это напомнило мне кое-что, о чем я собирался вас спросить. Едва ли вы написали девиз на часах, которые изготовили для сэра Эдвина Полла?

Энтузиазм на лице Карвера сменился усталым терпением.

— О, я и забыл, сэр, что вы связаны с полицией, но мы постоянно к этому возвращаемся, не так ли? Да, там есть девиз. Это не совсем обычно для такого рода дисков, но я не мог удержаться, чтобы не потрафить своему мелкому тщеславию. Взгляните сами.

Он подошел к двери стенного шкафа у камина, открыл ее и кивнул им. Мелсон и доктор Фелл, встав сбоку от шкафа, чтобы тусклый свет падал внутрь, уставились на поблескивающий позолотой и лишенный стрелок тяжелый механизм на полу. Он выглядел изуродованным, почти как живое существо, напоминая об ужасах прошлой ночи. С чувством, напоминающим шок, Мелсон прочитал надпись готическим шрифтом, окружающую циферблат сверху: «Я позабочусь, чтобы справедливость восторжествовала».

— Всего лишь тщеславие, — повторил Карвер, откашлявшись. — Вам нравится? Возможно, это слегка банально, но мне кажется, только часы, как символ вечности, могут установить справедливый порядок будущего. Как видите, вся сила девиза в использовании слова «позабочусь». Решительному «добьюсь», свойственному судьбе или мстителю, здесь не место. Бесстрастное и терпеливое «позабочусь» подходит куда лучше. Как и моего друга Боскома, меня интересуют тонкости…

Доктор Фелл бросил взгляд через плечо и медленно закрыл дверь шкафа.

— Вас интересуют тонкости, — повторил он. — И это все, что эта надпись значит для вас?

— Я не полицейский, — ответил часовщик. — Можете думать об этом что хотите, мой дорогой доктор. Но раз уж мы затронули эту тему (надеюсь, не надолго), то я могу задать вам вопрос?

— Да?

— Вы добились какого-нибудь прогресса с этим весьма скверным предположением, на которое намекал мистер Хэдли прошлой ночью? Я не подслушиваю у дверей, но понял, что возникли какие-то трудности относительно установления местопребывания всех леди из этого дома во время… происшествия в универмаге «Гэмбридж» 27 августа. Вы меня понимаете?

— Понимаю. И отвечу вопросом на вопрос. Когда Хэдли спросил вас о местопребывании всех в тот день, вы сказали, что не можете вспомнить. Строго между нами, мистер Карвер, — доктор Фелл подмигнул часовщику, — это была не совсем правда, верно? Панегирики миссис Стеффинс покойному Хорасу едва ли позволили бы вам забыть эту дату, а?

Карвер колебался, сжимая и разжимая кулаки. У него были большие руки с плоскими узловатыми пальцами, которые тем не менее казались деликатными, и ухоженными ногтями. Он все еще держал незажженную сигару, которую дал ему доктор Фелл.

— Строго говоря, не совсем.

— А почему же вы предпочли ее забыть?

— Потому что я знал, что Элинор не было дома. — Его тон стал менее официальным. — Я очень привязан к Элинор. Она давно живет с нами. Конечно, я почти на тридцать лет старше ее, но одно время надеялся… Я очень люблю ее.

— Допустим. Но почему всего лишь тот факт, что она опоздала домой к чаю, заставил вас забыть весь день?

— Я знал, что Элинор, вероятно, опоздает. Честно говоря, я знал, что в какое-то время она будет в «Гэмбридже». Понимаете, Элинор… э-э… работает личным секретарем некоего мистера Неверса, театрального импресарио, на Шафтсбери-авеню. В то утро она сказала мне… — он снова сжимал и разжимал кулаки, глядя на них, — что попытается уйти раньше, чтобы сделать покупки и задобрить Миллисент на случай опоздания домой… Я запомнил это, так как во второй половине дня сам заходил в «Гэмбридж» с Боскомом, Поллом и мистером Питером Стэнли взглянуть на выставленную там коллекцию часов и подумал, что, может быть, встречу ее. Но, конечно…

— Если вы любите ее, — с внезапной резкостью осведомился доктор Фелл, — то объясните, на что вы намекаете?

— У нас были некоторые трудности с Элинор в ее детстве… — Карвер оборвал фразу. Суровая практичность, иногда дающая себя знать, вытеснила беспокойство. — Я не люблю лгать или искажать правду. Не то чтобы я был категорически против любой лжи, но впоследствии это нарушает мой душевный покой. Назовем это эгоизмом? — Он мрачно улыбнулся. — Я солгал прошлой ночью, но сказал правду этим утром и сообщил все, что знаю. Больше я не намерен ничего говорить и не думаю, чтобы какие-нибудь уловки смогли вытянуть из меня то, о чем я упоминать не желаю. Если вы действительно интересуетесь моей коллекцией, буду рад показать ее вам. А если нет…

Доктор Фелл внимательно разглядывал часовщика. Лоб его слегка наморщился, но лицо было абсолютно бесстрастным. Секунд двадцать он стоял в своей темной накидке, держа в одной руке сигару с обрезанным кончиком, а в другой незажженную спичку. Мелсону казалось, что приближается нечто ужасное и что маленькие глаза доктора угрожающе поблескивают под стеклами очков. Он вздрогнул от неожиданности, услышав треск и шипение пламени спички, которую доктор Фелл зажег, чиркнув по головке ногтем большого пальца.

— Могу я предложить вам огонек? — весело прогудел доктор. — Да, я очень интересуюсь коллекцией. Эти водяные часы…

— А, клепсидры! — Карвер пытался избавиться от напряжения, возникшего во время паузы. Он с энтузиазмом указал на стеклянные контейнеры. — Если вас интересуют древние средства определения времени, то их история начинается здесь. А чтобы понять принцип их действия, вы должны держать в памяти единицы времени, используемые древними. Например, персы делили сутки на двадцать четыре часа начиная с восхода солнца, а афиняне применяли тот же метод, но начиная с захода. Египетские сутки состояли из двенадцати часов. Браминское исчисление времени было более сложным. Эта штука… — он коснулся контейнера, содержащего большую металлическую чашу с дырой в центре, — если она подлинная, вероятно, старейшие часы, существующие сейчас в мире. Брамины делили сутки на шестьдесят часов по двадцать четыре минуты в каждом, и это был их Биг-Бен. Он помещался в бак с водой в каком-нибудь общественном месте, а рядом висел большой гонг. Каждые двадцать четыре минуты чаша тонула и гонг отбивал прошедший час. Это самый примитивный принцип. Все они, до изобретения маятника, заключались в регулируемом потоке воды, в которой тонул какой-либо предмет, проходя мимо насечек, отмечающих часы.

Он указал на приспособление, которое Мелсон заметил прошлой ночью, — вертикальную стеклянную трубку с вырезанными на табличке римскими цифрами и сальной лампой на одной консоли.

— Это ночные часы с постоянно горящей лампой. Они относятся к началу XVII века, изготовлены Джеханом Шермитом и, вероятно, имеют ту же конструкцию, что часы, описанные Пипсом[36] как находившиеся в комнате королевы Екатерины в 1664 году.