Бестолочь - Патриция Хайсмит

Уолтер нежно потрепал ее по руке и поднялся.— Мне кажется, ты лучше отдохнешь, если будешь спать одна,— добавил он, чтобы она не по­няла его превратно.

Но ее застывший обиженный взгляд сказал ему, что она все равно вложила в его слова другой смысл.

Глава 8

C неделю Клара большей частью пролежала в постели, задре­мывая через каждые пару часов. Вечерами Уолтер катал ее в авто­мобиле и покупал ей шоколадное мороженое в Бенедикте с лотка прямо у обочины. Два раза ее навещала Бетти Айртон. Все, похоже, поверили Уолтеру, заявившему, что у Клары была тя­желая форма гриппа. Наконец как-то вечером Клара смогла пойти в кино, а на другой день объявила, что с понедельника выходит на службу. C того дня, как она вернулась из больницы, не прош­ло и двух недель. В тот же вечер — это была пятница — мать Клары позвонила из Гаррисберга.

Уолтер слышал, как Клара сдержанно, невозмутимо поздорова­лась с матерью; затем она долго молчала, мать же, предположил Уолтер, умоляла ее приехать погостить.

— Хорошо, но если тебе не так уж плохо, скажи зачем? — спросила Клара.— Ты же знаешь, у меня тут работа, не могу я срываться с места по чужому капризу.

Уолтер нетерпеливо поднялся и выключил радио. Он знал, что мать у нее не в лучшем состоянии, перенесла два инсульта. Как может Клара быть такой безжалостной к чужим слабостям, удивился он, после того как сама побывала в гостях у смерти всего двенадцать дней тому назад?

— Мама, я тебе напишу. Ты бы посчитала, во сколько тебе обходятся эти разговоры... Да, мама, обещаю, прямо сейчас.

Уолтеру вдруг вспомнились тюльпановые луковицы, которые привезла Элли.

Клара со вздохом повернулась к нему:

— Нет, на нее решительно не наберешься терпения.

— Как я понял, ты не поедешь?

— Разумеется, нет.

— А знаешь, по-моему, месяц отдыха у матери пошел бы тебе на пользу. Если, конечно, ты все из головы выбросишь и не станешь...

— Ты же знаешь, что я терпеть не могу общества матушки.

Уолтер не стал настаивать. Он стремился обходить темы, кото­рые ее раздражали, а эта, несомненно, относилась к их числу.

— Да, а куда подевались тюльпанные луковицы? Разве Клав­дия тебе их не приносила? Я ее просил.

— Я их выкинула,— бросила Клара, устраиваясь на диване и беря в руки книгу, от которой ее оторвали. Она с вызовом пос­мотрела на Уолтера.

— В этом была какая-то необходимость? — спросил Уолтер.— Зачем срывать злость на дюжине ни в чем не повинных луковиц?

— А я не желаю, чтобы наш сад украшали ее цветы.

Он неожиданно вышел из себя:

— Клара, ты поступила глупо и по-мелочному!

— Если нам понадобятся тюльпаны, мы и сами купим себе луковицы,— возразила Клара.— Так вот зачем ты спроваживаешь меня в Гаррисберг! Чтобы я не мешала тебе порезвиться на воле.

Никогда еще Уолтер так не хотел закатить ей оплеуху. Он с трудом сдержался и сказал:

— Твои слова отвратительны. И унизительны.

— Уезжай к ней. Позвони ей вечером и отправляйся. Ты, должно быть, соскучился — столько времени не встречались.

Уолтер шагнул к Кларе и схватил ее за запястье.

— Может, перестанешь, а? Ты в истерике!

— Убери руку!

Он убрал, она потерла запястье.

— Прости,— сказал он.— Порой мне начинает казаться, что хорошая оплеуха привела бы тебя в норму.

— Шоковая терапия,— съязвила она.— Я-то в своем уме, как тебе прекрасно известно. Почему ты не хочешь признаться, Уолтер? Ты ведь спал с этой девушкой, пока я была в больнице, скажешь нет?

Уолтер хотел возразить, но махнул рукой и вышел. Он отпра­вился на кухню, на ходу расстегивая рубашку. В полусвете, что проникал из гостиной, он все с себя снял, кроме белья, и при­нялся облачаться в старую одежду, что висела в кухонном чула­не за вениками и тряпьем. Он надел старые парусиновые брюки, старую рубашку и свитер — одежду для работы по дому. Извлек из-под швабры теннисные туфли. Вышел из дома и сел в машину.

Он поехал в сторону Бенедикта. Он весь дрожал, главным образом от переутомления. C того самого воскресного вечера, когда она это выкинула, нервы у него были напряжены до предела; теперь она снова на ногах, но лучше не стало. А он, дурак, еще надеялся, что они могут начать все сначала!

«Таверну трех братьев» он обогнул стороной. Ему хотелось отыскать бар, куда он еще не заглядывал. Не доезжая Хантинг­тона, он заприметил у дороги именно то, что требовалось.

Подойдя к стойке, Уолтер заказал двойную порцию разбавлен­ного виски. Он обвел взглядом помещение, изучая публику: двое мужчин, по виду — водители грузовиков; безвкусно одетая дамочка читает журнал, перед ней — рюмка с мятным ликером премерзкого цвета; заурядная супружеская пара средних лет — оба уже под му­хой и переругиваются. Уолтер закрыл глаза и принялся вслу­шиваться в бессмысленные слова песенки, раздававшейся из музы­кального автомата. Он хотел забыться, не помнить ни кто он, ни о чем думал весь вечер. Сидя на стуле перед стойкой, он опустил взгляд, увидел, что одна пуговица на его парусиновых брюках расстегнута, небрежным движением исправил упущение, встал и оперся на стойку. Перебранка между супругами усилилась, теперь их голоса вклинивались в музыку.

Мужу было под пятьдесят, лицо худое, небритое. Жена была толстой и неопрятной. Вероятно, они прожили вместе лет тридцать, подумал Уолтер — и позавидовал. Размолвки у них такие прос­тые — все ясно как на ладони. Даже когда лицо мужа искажалось от гнева, гнев его все равно был слабый, неглубокий. Вот он раз­махнулся, сделав вид, будто хочет ударить жену, но сразу опустил РУКУ-

Это о чем-то напомнило Уолтеру, но вот о чем — память никак не подсказывала. Сам он ни разу не ударил Клару. Он допил виски и поставил стакан. Да, конечно: об этой убитой, Киммель. Ее мужу мало было ее ударить — он ее убил. Никто, однако, не утверждал, что это сделал именно муж, вспомнил Уолтер. Это он так решил. Муж только мог ее убить — подошел к жене во время стоянки автобуса, уговорил отойти. Уолтеру захотелось уз­нать, раскрыли ли что-нибудь новенькое по этому делу, может, он пропустил, просматривая газету? Ничего удивительного, если и пропустил. Не такое это дело, чтобы газеты его расписывали. Но все-таки — нашли убийцу или нет и был ли муж под подоз­рением?

— Повторить? — спросил бармен, дотронувшись до