Джон Карр - Паника в ложе "В"

— Право же, — заговорила Джуди, избегая взгляда мужа, — не лучше ли поручить это Филу? Он, безусловно, знает толк в таких делах. Или пошлите его успокаивать Энн Уинфилд. Зрелище будет еще более отвратительное, чем то, которое мы уже видели, но оно, по крайней мере, позабавит мистера Планкетта.

— Я так и думал, что вам с ней приходится нелегко, — сообщил Бэрри Планкетт Ноксу — и оказался прав.

— Пожалуй, — согласился Нокс, чувствуя, как в нем понемногу закипает гнев.

— Тогда послушайте опытного человека — не позволяйте ничего подобного. Если женщина не желает вести себя как следует, ее нужно заставить. Просто шлепните ее разок по заднице.

— Вот так? — отозвался Нокс, взмахивая рукой.

Хотя он не собирался ни шутя, ни всерьез прикасаться к Джуди, она повернулась к нему, побледнев и сверкая глазами:

— Как ты смеешь! Шлепай своих американских шлюх, а со мной этот номер не пройдет!

— Заткнись!

— Что-о?

— Что слышала! Не притворяйся, будто ты всегда была такой надменной недотрогой. Ты не только не рассердилась, но даже не пикнула, когда я как-то ущипнул тебя на эскалаторе станции Пикадилли-серкес.[75]

Джуди залепила Ноксу пощечину, от которой у него зазвенело в ушах, побежала по проходу и скрылась за вращающейся дверью.

— Ну, знаете! — воскликнула Конни Лафарж.

Бэрри Планкетт ткнул Нокса в спину:

— Бегите за ней, старина — ей только это и нужно. Но не щиплите ее посреди Ричбелл-авеню. Копы возражать не будут — у них достаточно широкие взгляды, — но вашей жене это вряд ли понравится, учитывая ее теперешнее настроение. Черт возьми, бегите же!

Нокс побежал. Он понимал, что ситуация выглядит дикой и недостойной, но это его не заботило. Во всем мире имела значение только Джуди.

Через тусклое фойе Нокс выбежал в ярко освещенный вестибюль. На одной стене висели часы, а на противоположной в окошке кассы все еще виднелось лицо той же девятнадцатилетней девушки (Нэнси Тримбл?). Теперь она выглядела несколько возбужденной. Больше Нокс никого не заметил.

Высокие уличные фонари освещали почти пустую Ричбелл-авеню. У тротуара стоял «кадиллак» Джадсона Лафаржа. Немного западнее, в направлении железнодорожной станции, был припаркован пустой «роллс-ройс» передним бампером к обочине.

Джуди не успела далеко уйти. Глянув налево, Нокс увидел аптеку и пару магазинов перед таверной «Одинокое дерево».

Первый из двух магазинов был ювелирным. Джуди в синем платье и с белой сумочкой под мышкой склонилась к витрине, словно что-то разглядывая. Хотя внутри магазина было темно, на витрину падал бледный свет фонаря.

Казалось, объектом внимания Джуди были мужские часы на бархатной подкладке. Ее вздрагивающие плечи свидетельствовали о все еще высокой эмоциональной температуре. Нокс не стал делать попыток утешить ее или хотя бы повернуть лицом к себе.

— Полагаю, — заговорил он, — у тебя нет желания побеседовать о Джексоне Каменной Стене?

— К-конечно нет! Я уже говорила тебе, что…

— Знаю. Ты плохо знакома с американской историей. Но ты лучше с ней познакомишься, когда избавишься от присущего многим твоим соотечественникам мнения, будто Джексон Каменная Стена и Эндрю Джексон[76] — одно и то же лицо.

— «Смотрите на Джексона — он стоит, как каменная стена».[77] Я отлично знаю, что это не так. Того Джексона звали Томас Джонатан, а Каменная Стена — это прозвище.

— Да, официальное. Солдаты называли его Старина Джек.

— Что бы я ни сказала, тебе обязательно нужно меня поправить! А Джексон Каменная Стена был женат?

— Да.

— И он обращался со своей женой так же плохо, как ты со мной?

— Откуда мне знать?

— Вот как? — В голосе Джуди звучало презрение. — Ты называешь себя историком и не знаешь этого?

— Откровенно говоря, Джуди, я уверен, что его отношения с женой не оставляли желать лучшего.

— Выходит, он был не слишком похож на тебя.

— Слушай! — сказал Нокс, припомнив любимое словечко Джадсона Лафаржа. — Может быть, нам хватит обсуждать Джексона Каменную Стену? Не пора ли объявить на него мораторий и поговорить о других событиях и героях Гражданской войны?

— Так вот чего тебе хочется? Снова декламировать твоих нелепых американских поэтов! Но я держу пари на что угодно, — воскликнула Джуди, чьи рассуждения никогда не отличались последовательностью, — что тебе не удастся вспомнить еще какие-нибудь дурацкие вирши о Гражданской войне!

— Ты проиграешь пари, Джуди. Я не так уж увлечен этой темой, но если твоя страсть к Гражданской войне не знает границ, то слушай.

Нокс встал в позу и взмахнул рукой.

Южный ветер, шумя в кустах,Принес в Уинчестер[78] тревогу и страх.Словно гонец из последних сил,О новой битве он возвестил.Атаку южан отбить нелегко,А Шеридан[79] был еще далеко.

— Это еще что за бред?

— «Скачка Шеридана».[80]

— Что Шеридан, что Пол Ривир. Без скачки вы никак не можете обойтись. А кто был этот Шеридан?

— Филип Генри Шеридан был знаменитым генералом кавалерии северян. Только не спрашивай, как он обращался со своей женой! Единственное, что я о нем знаю, это то, что он однажды осушил пинту виски перед тем, как вести людей в атаку.

— Ты всегда восхищался пьяницами, верно? Особенно если их звали Филип. Мне кажется… — Ее слова утонули в сдавленном крике.

— Джуди…

— Ты ущипнул меня за зад!

— Прости, дорогая! Цель была слишком заметна, и я не мог устоять. Ты сама на это напросилась.

— Ты застал меня врасплох, негодяй! Как бы я хотела… — Джуди наконец повернулась. Из глаз ее потекли слезы, она взмахнула кулаками, однако в следующую секунду они уже сжимали друг друга в объятиях. — Ты унижал меня перед твоими друзьями! — всхлипывала Джуди. — Мало того — стал драться настоящими шпагой и кинжалом! Тебя ведь могли ранить, даже убить! Или ты мог убить этого мерзкого Планкетта и попасть на электрический стул!

— Я не сомневался, что хороший адвокат сможет уладить дело. А ты во время поединка не сказала ни слова.

— Думаешь, мне очень хотелось показать всем, что я чувствую? Я до самой смерти тебе этого не прощу! И вообще, как нелепо стоять здесь и обниматься!

— Весьма нелепо. Но очень приятно, не так ли?

— Нет, не так! Пусти меня, пожалуйста!

— Последние десять секунд, дорогая, не я тебя держу, а ты меня.

Джуди опустила руки и шагнула назад. Она перестала плакать и, открыв сумочку, с которой не расставалась ни на минуту во время вечерних перипетий, достала пудреницу, чтобы привести в порядок лицо при обманчивом свете уличного фонаря.

— Полагаю, мы должны вернуться в этот мерзкий театр. Пошли. Можешь обнять меня за талию, если считаешь это необходимым. Только иди помедленнее — я хочу объяснить тебе, как ужасно ты себя вел.

— Знаешь, Джуди, я подумал…

— О чем?

— О том, что с эмоциональной точки зрения мы вели себя как дети. Если бы мы попробовали еще раз…

— Ты имеешь в виду, что опять хочешь ущипнуть меня за зад?

— Вовсе нет, уверяю тебя! Мои мысли были… ну скажем, о подходе совсем с другой стороны.

— Ну и грязные же у тебя мысли! Не надейся — ничего не выйдет. В прошлом твоим единственным «подходом» было ревновать меня к Томми Эллису и Джо Хэтауэю…

— А твоим — ревновать меня к Нелл Уэнтуорт и Долорес Дэтчетт!

— Повторяю, ничего не выйдет! А кроме того, как ты можешь меня любить? Ты ведь считаешь, что у меня большая задница.

— Ничего подобного!

— Но ты сам сказал…

— Я сказал, что цель была слишком заметна, а не слишком велика.

— Как бы то ни было, — шепнула Джуди ему на ухо, — я заплатила тебе сполна за то, что ты ущипнул меня на эскалаторе. Когда ты наклонился, чтобы включить газовый камин в гостиной, я…

— Где же твоя скромность, Джуди?

— А кто здесь когда-либо был скромным?

— Эй! — послышался чей-то голос.

Голова Джуди лежала на плече Нокса, когда они вошли в вестибюль театра. Оба тут же выпрямились. Бэрри Планкетт, чей грим при ярком свете приобрел абсолютно неправдоподобный оттенок, улыбался им, словно добрый дядюшка.

— Именно на это я и надеялся, старина! Разве это не лучше, чем щипать бедняжку и создавать кучу неприятностей? — Внезапно его лицо стало серьезным. — Слушайте, вы, оба! Я должен идти — мы скоро начинаем. Садитесь где хотите, идите куда хотите, — весь театр в вашем распоряжении. Можете даже отправиться за кулисы — только не вступайте ни с кем в разговор, особенно если увидите, что он бормочет себе под нос в углу. Сейчас мы все на пределе, и я в том числе. Не хотелось бы, чтобы кто-то взбеленился и набросился на вас. Прошу прощения!..