Приключения Шуры Холмова и фельдшера Вацмана (СИ) - Милошевич Сергей

Стояла поздняя осень, до календарной зимы оставались считанные дни. Дима и Шура, молча, думая каждый о своем, прогуливались по Приморскому бульвару, с наслаждением вдыхая чистый осенний воздух, пахнувший мокрыми листьями и неуловимым, печальным запахом приближающейся зимы. Людей на бульваре почти не было, и вокруг стояла торжественная тишина. Ее нарушали только ритмичное шуршание метел об асфальт (это дворники сгребали опавшие листья в огромные кучи), да приглушенный, нескончаемы гул проносящихся внизу, по улице Суворова, автомашин. Послышалась щемящая душу мелодия Дунаевского, часы на здании исполкома глухо пробили двенадцать раз, и снова стало тихо.

Дима и Шура дошли до Тещиного моста и, остановившись, долго смотрели на расстилающуюся внизу панораму порта, убегающие вдаль железнодорожные пути, осеннюю воду Арбузной гавани, на корабли на рейде и раскинувшиеся на той стороне залива многоэтажки поселка Котовского, хорошо различимые в прозрачном осеннем воздухе…

— Ты знаешь, Вацман, меня очень трудно назвать сентиментальным, — нарушил молчание Холмов. — Душа у меня, положа руку на сердце, довольно черствая. Я даже нищим не всегда подаю. Но к этому городу я испытываю какое-то необычайно теплое чувство, вроде даже нежность. Люблю Одессу, как живое существо, как женщину! И не обижайся, Вацман, но скажу тебе откровенно: не понимал, не понимаю и, наверное, никогда не смогу понять тех одесситов, которые навсегда покидают ее ради каких-то призрачных материальных благ. Тем более, что большинство из них жили здесь недурно. Как бы потом эта публика не клялась из-за бугра в своей любви к Одессе — лично я им не верю…

Дима покраснел до самых пяток и стал мучительно соображать, как бы перевести разговор на какую-то другую тему.

— Ты ведь одессит, да, Шура? — наконец нашелся он. Почему же ты живешь на квартире? Где твой одесский дом?

Шура ответил не сразу, а лишь после того, как неторопливо достал из кармана пачку папирос и закурил.

— После смерти матери (отца своего я не помню) у меня осталась большая комната в коммуне на Артема, — медленно произнес Шура. — Но я оставил ее бывшей жене и сыну, когда мы развелись.

Холмов нахмурился, помрачнел, и Дима еще больше стушевался.

— Шурик, а как там у тебя с тем делом?.. Ну, я имею в виду исчезновение людей, — торопливо произнес он. — Есть какие-нибудь нити?

— Пока в общем-то нет, — нехотя ответил Шура, пиная ногами опавшие листья. — Понимаешь, самое главное здесь — получить ответ на классический вопрос: кому это выгодно? Кому и зачем может понадобиться человек, как физическая особь, то есть не конкретный, а какой угодно. Тогда уже можно копать дальше. Увы, пока ответить на этот вопрос я не в силах. Кстати, недавно лопнула одна версия, которая казалась мне наиболее вероятной…

— Какая версия? — заинтересовался Дима.

— Похищение с целью изъятия здоровых органов — ну, там мочки, печени, сердца — для пересадки какому-нибудь больному подпольному миллионеру, — объяснил Шура. — Ведь получить эти органы для пересадки обычным, законным путем — это значит долгие месяцы или даже годы ждать клинической смерти человека — потенциального донора. За но время можно и загнуться… Больше двух недель я, так сказать, изучал вопрос: ходил по больницам, клиникам, разговаривал с врачами и даже перелопатил с десяток книг по хирургии. И пришел к твердому убеждению: сделать такую операцию нелегально практически невозможно. Здесь необходимо сложнейшее оборудование, врачи высочайшей квалификации, подбор органов на иммунную совместимость и многое другое. Кстати, логически рассуждая, для этой цели нужно было бы похищать только молодых, здоровых людей. А пропадают и люди в возрасте, причем с явными внешними физическими изъянами…

В это время они проходили мимо какого-то кафе. Остановившись, Шура принюхался к доносившимся из него запахам и задумчиво пробормотал:

— Не пойму — то ли я голодный, то ли жрать хочу. Йдем, пожалуй. Они вошли вовнутрь, положили верхнюю одежду на стулья (так как гардероб, естественно, не работал) и стали озираться по сторонам в поисках человека. Увидев висящий на противоположной стене болъшой рекламный плакат «Пейте соки — они фруктовые и полезные», Шура проворчал:

— Вот идиотская реклама. Они бы еще написали: «Ешьте блины — они плоские и круглые…» Тут к ним подбежала взъерошенная официантка с прической, очертаниями напоминающей копну сена, и лихо, словно сдавая карты, пошвыряла на стол с подноса тарелки.

— Пардон, мадемуазель, мы в некотором роде еще ничего не заказывали! — с изумлением воскликнул Шура. — Я, конечно, отдаю должное вашему сервису, но не до такой же… — Заказывай, не заказывай, а все равно на кухне, кроме этого, ничего больше нет, — сиплым басом сообщила официантка. — А пока будете харчами перебирать — и это закончится.

Шура с отвращением взглянул на слипшуюся вермишель, напоминавшую личинки мух, на хилую, сморщенную, словно ягодицы столетнего аксакала, котлету и вздохнул.

— Ты знаешь, Вацман, иногда мне кажется, что Зимний брали не рабочие и революционно настроенные солдаты и матросы, а вот все эти официанты, бармены, таксисты, швейцары, автослесари, рубщики мяса и тому подобная шушера, — с неприязнью посмотрев вслед официантке сказал он. — Вот уж кто действительно хозяин жизни в это стране! Раньше они молча сидели на облучке, изгибались перед каждым босяком, зашедшим в кабак, пальтишечко с него стаскивали… «Чего изволите-с?» «Что угодно-с?» «Слушаю-с!» А сейчас, видите ли, это сливки, элита, люди умеющие жить… Тьфу!

Дима кивнул, поперхнулся вермишелью и, прокашлявшись, добавил:

— Когда я вижу, как в западных фильмах мужик приглашает бабу вместе пообедать или позавтракать, я сразу представляю, как бы это выглядело у нас. Столовая, разнос, вареные яйца, мухи летают… Сидят они, бедолаги, и сырой вермишелью давятся…

Кое-как утолив голод, друзья отправились в кинотеатр «Украина», где с удовольствием посмотрели французскую комедию с участием Луи де Фюнеса. Выйдя из кинотеатра, Холмов и Вацман констатировали, что погода начала резко портиться. Небо заволокло тучами, поднялся сильный ветер. Как-то быстро стемнело, стало мрачно, тревожно и неуютно. Ветер крепчал, и через некоторое время начался настоящ ураган. Крыши домов громыхали, деревья гнулись чуть ли до самой земли, фонари качались, бросая на асфальт тревожные блики…

Но Дима и Шура были уже дома, на Пекарной. Выпив пару бутылочек пива, которые Холмов предусмотрительно приобрел в городе, они сели играть в карты. Скоро выпитое пиво, усталость и день на свежем воздухе разморили их, и, хоть было еще рано, Дима и Холмов решили идти баиньки. Стихающий за окнами ветер гудел убаюкивающе, и они почти мгновенно провалились в липкие объятия Морфея… Но долго спать им не пришлось. Неожиданно раздались сильные удары в дверь и послышался визгливый крик Муси Хадсон:

— Шурик, маму твою так, меня твои гости уже замахали! Ни днем ни ночью покоя нет! Ежели ты думаешь, что я это буду терпеть, то ты так не думай! Мне это уже осточертело, и я выброшу тебя на мороз к Евгении Марковне…

Ошалевший Холмов слетел с кровати и щелкнул выключателем. Но свет почему-то не загорелся.

— Да открывай же скорее, пришли к тебе! — вопила Муся, колотя ногой в дверь. Дима проснулся и пялился в темноту, пытаясь сообразить, что происходит. Наконец Холмов распахнул дверь и отшатнулся. На пороге в позе статуи Свободы стояла Муся, держа и нытянутой руке длинную и толстую свечку. В колеблющемся свечном отблеске ее глаза злобно блестели, а сама она в длинном балахоне ночной рубашки напомнила средневекового монаха. Позади нее виднелись какие-то фигуры.

— Вот ваш Холмов, чтоб его уже блохи съели! — проворчала Муся, — Да не клацай выключателем, уже час, как света нету… Шура включил свой карманный фонарик, поставил его на стол стоймя и пригласил:

— Прошу, граждане, заходите. Чем обязан? Озираясь по сторонам, в комнату вошли двое мужчин. Как определил Дима, лет им было по 45–50. Один, чуть помоложе, был в морской фуражке и добротной импортной куртке со множеством заклепок. На другом была одета какая-то непонятная форменная шинель с блестящими пуговицами.